Брат мужа

Я чувствую, как горячий язык скользит, настойчиво проникая внутрь, и закрываю в изнеможении глаза.

Это так остро! Так безумно!

Из глубины груди, из самого сердца, кажется, вырывается обессиленный слабый стон, едва ли я осознаю его…

А вот Ивану, судя по всему, только его и не хватает, чтоб окончательно потерять все границы!

Дальнейшее я ощущаю, словно в диком, безумном урагане, подхватившем меня и потащившем, кружа, по комнате, роняя стулья, лампы, вещи, не замечая ничего вокруг!

На мне трещат остатки одежды, умирает в муках рубашка и нижнее белье. Затем скрипит от невероятной тяжести старенький диван.

А я все не могу осознать себя в пространстве, не могу поверить, что это со мной!

Эффект присутствия и одновременно потери себя — ошеломителен.

Иван что-то рычит, низко, горячо настолько, что я горю теперь уже вся, везде, полностью!

Его грудь, покрытая волосом, ходит ходуном, и я с кладу обе ладони на нее, с затаенным, порочным восторгом ощущая, как от моего прикосновения что-то происходит внутри.

Это потрясающее чувство: словно дикого зверя трогаешь. Опасного, жестокого, привыкшего к крови и смерти. И ждущего, желающего до сумасшествия моих касаний. Упоительно! Безмерно остро!

Зверь, сдерживая внутреннее возбужденное рычание, наклоняется и трется жесткой шерстью о мою кожу. Трется, оставляя красные следы, кусает, легко, но настойчиво, гладит, поворачивает, наваливается… Берет.

И в этот раз я полностью ощущаю происходящее, нет страха, нет истерики, нет растерянности… Только порочное, безумное, жесткое удовольствие.

Разрушение, потеря себя, полет в бездну…

Все это, оказывается, может быть таким сладким! Таким невероятным! На это, наверно, можно подсесть, как на запрещенные вещества, как на алкоголь. Просто позволить себе… не быть. Сейчас, в это мгновение. В этой реальности.

Я чувствую своего зверя, утащившего все-таки меня в нашу, одну на двоих, бездну, за спиной, ощущаю его ласки, слышу его хриплое, возбужденное рычание, покрепче вцепляюсь в подлокотник дивана, чтоб хоть чуть-чуть поймать устойчивость в этом урагане.

И позволяю себе… не быть.

В конце концов, у всего есть свой предел.

Мой — определенно выработался.

30

Утром, лежа на невероятно скрипучем и ставшем еще более скрипучим за эту безумную ночь диване, я слушаю, как Иван разговаривает с Севой.

И все не могу осознать случившееся, словно я в искаженной реальности какой-то оказалась.

И дело не в том, что Иван общается с братом…

Он всегда с ним разговаривает, особенно, когда занимается уже привычными утренними делами: туалет, кормление, массаж.