Морской волк

Принадлежал он старой семейной паре, но всю работу выполняла служанка — крупная деваха с красным лицом и руками, которая ходила в просторной и несвежей рубахе, перевязанной широкой желтой лентой под большими, как два арбуза, сиськами. Подозреваю, что, если бы не лента, они свисали бы до пупа или ниже. Поскольку мне надо было задержаться в городе на день, придумал подковать боевого коня. Летом это делать, по большому счету, ни к чему. Разве что после обильных дождей на размокшей глине скользили бы копыта. В случае с боевым конем такая мера не казалась кузнецу излишней. Наверное, предполагал, что на поле боя конь перемещается, как минимум, по бабки в крови. Пока Лорен занимался этим, я на иноходце проехал по окрестностям в той стороне, откуда возвращался Шарль де Сен-Эньян. Обнаружил там речушку, достаточно глубокую, чтобы нельзя было переехать ее на коне, а только переплыть, нашел и место, где от дороги до нее было всего метров двести и всё по густому, смешанному лесу.

Когда я вернулся в трактир, боевой конь уже стоял в стойле подкованный, а мой кутильер ушел посмотреть местные достопримечательности — целебный источник и построенную рядом с ним полтора века назад больницу. Говорят, эта больница — самая большая в Европе. По словам Лорена Алюэля, в ней трудились несколько его приятелей по университету. Я посоветовал ему отметить встречу в нашем трактире, чтобы утром не искал его по всему городу.

Приятелей у него набралось человек десять. Их количество пропорционально твоей наличности. У Лорена деньги были. Я поужинал и ушел спать, а они куролесили до середины ночи, несмотря на то, что трактир положено закрывать по звону колокола, который оповещает, что всем пора спать. Утром никого искать не пришлось, потому что все спали на полу вокруг стола, за которым пировали ночью.

10"

"В бандитские девяностые двадцатого века, когда я учился в институте, мне, как меткому стрелку, предлагали подзаработать. Один выстрел мог бы обеспечить семью на несколько месяцев, а то и лет. К тому времени мои флотские накопления, благодаря инфляции, превратились в труху. Мы кое-как существовали на зарплату жены и мою стипендию. Тогда я устоял перед искушением. Не мог убить человека. Не мог — и всё. Теперь, растеряв во время странствий по прошлому всю цивилизационную накипь, относился к заданию, как к опасной работе. Я жил по законам общества, в которое попал. Они не ценили человеческую жизнь — и я больше не считал ее священной. Мне надо было прожить здесь, как можно дольше. Прозябать в нищете не хотелось. Начинать карьеру матросом при том, что знаю больше, чем все местные капитаны вместе взятые, тоже не собирался. Раз уж вы тут занимаетесь самоистреблением, то и я буду вести себя так же. С рыцарями жить — по-рыцарски бить.