Море Осколков

 — Если он велит всем нам бросить щиты — так тому и быть.

— У кого две здоровых руки — носите на здоровье! — крикнул Ярви, соскакивая в прибой и ругаясь — новая волна окатила по пояс.

Там, где песок уступил место траве, новообращенные связанные рабы ждали, когда их погонят на корабли. Сгорбленные, перепачканные золой, в глазах страх, и боль, и неверие: нечто явилось из моря и забрало их жизни. Тут же группка бойцов Ярви разыгрывала в кости их одежду.

— О вас спрашивал Одем, государь, — какой-то воин поднял голову, а потом вскочил и пнул в лицо плачущего старика.

— Где? — у Ярви вдруг пересохло во рту, язык не отлипал от гортани.

— Наверху укреплений. — Дружинник показал на известняковую башню на утесе, что отвесно вздымалась надо всем городом. С одной стороны ее подножие грызли волны, с другой — пенился узкий залив.

— Ворота не заперли? — спросил Кеймдаль.

— Заперли, да только в городе осталось трое сыновей городского головы. Вот Одем и перерезал одному глотку, а потом сказал, что убьет следующего, коли ему не откроют ворота.

— И их открыли, — сказал другой мечник и рассмеялся, глядя на выпавшее число. — Новые носки!

Ярви сморгнул. Он и представить не мог своего улыбчивого дядю таким безжалостным. Но ведь Одем — отпрыск того же семени, что и отец, следы чьего гнева до сих пор носил на себе Ярви. Того же, что их утонувший брат Атиль — а старые воины и сейчас пускают скупую слезу, вспоминая о его несравненном обращении с мечом. В конце концов под тихой водой иногда несутся свирепые течения.

— Да будь ты проклят!

Из шеренги рабов, так далеко, как дозволила веревка, споткнулась и выпала женщина, к кровавому лицу липли волосы.

— Сучий король сучьей страны, да сожрет тебя Матерь Море…

Один из солдат придавил ее к земле.

— Отрежь ей язык, — сказал другой, запрокидывая ее за волосы, пока третий вытаскивал нож.

— Нет! — вскрикнул Ярви. Его люди сурово нахмурились. Под угрозой честь короля, а значит, и их честь, и проявление милости здесь не сойдет за отговорку. — С языком за нее дороже заплатят.

Ярви отвернулся, плечи под кольчужной рубахой поникли — и побрел в гору, к крепости.

— Вы воистину сын своей матери, — отозвался Хурик.

— Кем же еще мне, по-твоему, быть?

У отца с братом загорались глаза, когда они садились рассказывать о великих былых набегах, о грудах захваченных богатств, а Ярви слушал, замерев в тени у стола, и мечтал о том, что однажды и он, став мужчиной, примет участие в подобающем мужчинам занятии. А теперь перед ним открылась правда — и право побывать в походе сразу перестало казаться ему завидным.