Музыкальная шкатулка Анны Монс

– Вот муж твой, – корявый старушечий палец сковырнул восковую кляксу. – Вишь, на кота капля похожа, и еще тут знак особый, царский…

Не видела Евдокия ничего этакого, но кивнула, согласие выражая.

– Ждет его дорога дальняя… вот как вытянулась! Надолго уедет… но будет путь его успешен. Вот три капельки, хороший знак. Многого восхочет, но и многое получит. А по возвращении все тут переменится.

– Все? – нехорошо екнуло в груди.

– Осторожна будь, царица-матушка, видишь ее? – К поверхности воды поднялась уродливая клякса. – Она, немка, Монсиха, змеюка подколодная… за царем тянется…

Тонкие нити исходили от кляксы.

– Приворожила его, проклятая, – старушка трижды сплюнула через плечо и осенила царицу крестным знамением. – Разум ему затуманила. Хочется ей невозможного, тебя, голубушку нашу, прочь отослать, а самой в жены законные выйти.

Невозможно подобное!

Хотела было закричать Евдокия, но – промолчала.

Невозможно? Да разве кто заступится за нее, пожелай Петр отослать свою жену? Жестокий! Равнодушный. И не зря, выходит, про монастыри шепчутся, значит, задумал он сие непотребство давно.

…и вышлет ее.

…а немку в Кремль приведет, посадит рядом с собою, и будут кланяться бояре Монсихе, точно так же, как кланялись они и самой Евдокии.

Ох, а сыночек как же?! Царевич дорогой, любый? Не захочет ли Кукуйская царица избавиться от кровиночки? Небось своих деток народит, и тогда…

– Не бойся, царица, – сухая ручка схватила Евдокию за кисть. – Ничего не бойся, вот поглянь, расходятся дороги…

– Чьи? – спросила она онемевшими губами.

– Ее и царя, прости, Господи! Не удастся злодейке ее задумка… а чтоб оно вернее было, то… знаю я одну бабку, которая на птичьих костях ворожить умеет. Да и не только ворожить…

Замолчала, глядя на Евдокию снизу вверх, готовая тотчас от слов своих откреститься. Но молчала царица, думала. Сколько лет она отдала, сколько горя пережила… и выходит, что зазря. Не заступится Господь за страдалицу…

– Не бойся, царица, – осмелев, зашептала старушка, поглаживая унизанную перстнями ладонь Евдокии. – Не будет в том греха великого. Монсиха – безбожница, отступница, не ведает истинной веры. Да и поговаривают… – Старушка понизила голос, заставляя Евдокию наклониться: —…Сама она черным колдовством балуется! Держит при себе ворожею, про которую говорит, что, мол, это святая женщина, которая в вере ее наставляет…

Врут?

А если и правда наставляет? Если перейдет Монсиха в православную веру, то… царица Анна…

Засела мысль в голове, застучала в висках молоточками.

– Зови, – велела Евдокия, преодолевая последний страх. – Зови немедля!

Чернокнижница оказалась женщиной нестарой, с темным носатым лицом и бровями, сросшимися в одну линию.