Музыкальная шкатулка Анны Монс

Она шла, прихрамывая на левую ногу, и руку иссушенную, выкрученную, будто старая ветка, прижимала к груди.

– Здраве будь, матушка, – сказала чернокнижница, кланяясь до самого пола. – Поведали мне о твоем горе. Помогу. И не бойся, не на тебя сей грех ляжет. Завтра сходи к заутрене да щедрую милостыню раздай, пусть молятся за тебя людишки. Тем и очистишься.

– А ты?

– А я… я уж как-нибудь. – Узкие губы сжались в линию. – Сядь на лавку, матушка…

Евдокия села, и давешняя старушка, пристроившись у нее в ногах, принялась растирать ладони царицы, приговаривая:

– Все ради тебя, ради сыночка твоего… Господь, Он правду видит…

Чернокнижница доставала из сумы самые разные предметы: чашу, будто бы серебряную, но кривобокую. Склянки, мешочки, черные свечи, небось из человечьего жира топленные… запахло сушеными травами.

– Не думай обо мне, матушка, – сказала она с насмешкой, – о ней думай, о разлучнице…

Пошла она вокруг стола, плеснула в чашу из одной склянки, из другой… сыпанула щепоть белого порошка, и взвился дым."

"– Думай, думай…

Думала Евдокия, вспоминая обиды, собирая одну за другой, словно нищенка – копеечки. И вот уже встало перед ее глазами лицо Монсихи: белое, бледное, точно блин недопеченный. Смотрела царица в глаза ее бесстыжие, и руки сами тянулись выцарапать их.

Звучал в ушах низкий голос чернокнижницы.

И вот встрепенулись огоньки черных свечей, завоняло…

– Руку…

Будто во сне, не смея не подчиниться, протянула Евдокия руку и вздрогнула от быстрой боли: проколола чернокнижница палец острою булавкой и подхватила капельку крови в чашу.

– Так оно верней…

Вновь заохала, захлопотала старушка, но Евдокия отмахнулась от нее. Ненависть, лютая злоба, доселе ей неведомая, поднялась в душе ее.

Пусть умрет!

Пусть мучается, как мучилась сама Евдокия!

Пусть проклята будет!

– Правильно, – шептала чернокнижница, – говори… говори, чего с ней сделать хочешь…

– Пусть плачет, пока не поблекнут ее глаза… пусть волосы рвет, пока не останется ни волосочка… пусть зубы ейные выпадут… а груди иссохнут. Кожа станет темной и гнилой… Пусть отвернется от нее царь, увидав, до чего мерзка она!

Сказала, выдохнула – и сомлела.

А когда в себя пришла, оказалось, что нет больше в тереме чернокнижницы, ушла.

Да и была ли она?..

– Лежи, лежи, матушка, – затрепетала старушка, подавая ей воды напиться. – Успокой свою душеньку.

– Все… получилось?

– Не бывать Монсихе царицей, да только…

– Говори!

– Женщина эта, она лгать не станет… и сейчас денег ни копеечки не взяла. Сказала только, что бережет Монсиху сила особая.

Неужто сам Господь волею своей разрушил наговор?

– …не Божия, нет, – поспешила успокоить старушка взволнованную царицу, – а сила любви твоего супруга… Делал он ей подарки?

– Делал.