Музыкальная шкатулка Анны Монс

Сколько она кровушки ее попила, сколько злобы поистратила на Евдокиюшку, сколько слез у нее вызвала пролитых… и как померла все ж, – вот радости-то было! – так разве ж дали ей вздохнуть свободно? Разозлился Петр безмерно, когда жена его горя не выказала, решила, что будет жить теперь, как истинной царице положено… ох и разозлился. Евдокию и сейчас передергивало, стоило вспомнить, как побледнело, закаменело его лицо, как отшатнулся он и ее оттолкнул…

Снова ушел, на сей раз – надолго.

Она пыталась его вернуть, письма писала, пусть и давалась ей с трудом грамота, но сидела, скрипела пером, выводя заумные словеса. И себя блюла, как полагалось доброй супруге. Только разве ж ему такие нужны? Девок ему подавай – веселых, доступных… не человек – кобель, которого только помани, и он кинется следом. Доходили до Евдокии всякие слухи.

И про полюбовниц.

И про то, что все чаще царь заговаривал о том, будто не нужна ему жена.

И про то, что уже отписывали за него по монастырям, испрашивая согласия на то, чтобы приняли царицу в постриг.

И про то, что мысли эти черные нашептывала ему гадюка кукуйская, которую царицей величали.

– Анна, – прошипела Евдокия, сжимая пухлые кулачки. – Анна…

Монсиха, дочка купца, тварь, доброго словечка не заслуживающая! Одурманила, обвела наивного Петрушу, привязала к юбке своей ведьмовством.

Будь проклята она…

– О чем печалишься, царица-матушка? – спросила старушка, из тех, которых при Евдокии множество было. Она, по примеру свекрови, спешила окружить себя набожными людьми. Пусть видит народ, что привечает достойных царица. А заодно и самой веселее, старушки-то – не девки молодые, знают, как беседу вести, историев всяких опять же про земли чужедальние, про чудеса, которые в мире случаются, про то, как сон истолковать или примету особую. И душеньку утешат.

– Томно мне, – Евдокия поднялась.

Раздобрела она за последние годы, прибавила в теле, но только похорошела от этого.

– Сядь, – велела она, и старушка клубочком вкатилась в светлицу, села на полу. – Рассказывай, что слыхать…

Только они ей и остались – богомолицы, праведницы, светлые люди.

Родня-то, прежде крутившаяся у ног Евдокии, будто стая голодная, вдруг поразбежалась, поняла, что с опальною царицей водиться – себе дороже. Отец и то заглядывает редко, и братья ее позабыли.

– Царь-то воротился, – громким шепотом сказала старушка, засовывая за щеку сушеное яблоко. – И сразу на Кукуй отправился.

Уже не больно… почти не больно, только в груди сердце заледенело.

– И там с Монсихой, – чтоб волосья ее повылазили, глазья полопались, чтоб кожа счернела, как у маврихи, – там три дня провел.

А Евдокии и письмишка захудалого не написал.