Момент перелома

Поистине раньше она была всего лишь ученым сухарем. А вот теперь она – сама женственность; и так приятно, медленно обернувшись, увидеть ее веселую улыбку и глаза, в которых, как пишут в романах, пляшут чертенята – эти создания завелись там с некоторых пор, сделав ее намного привлекательнее.

Подавляю вздох – наверное, она опять пообщалась с Лондоном, она всегда такая возбужденная после своих английских exercises.

– О, вы, наверное, пишете стихи? – пошутила она. – У вас такой задумчивый вид…

– А, нет… – пробормотал я, поправляя очки и делая жалкую попытку тепло улыбнуться. Немного подумав, я рассказал ей о порученном мне задании. Она вдруг живо заинтересовалась.

– А ну-ка… – сказала она, присаживаясь рядом на койку и заглядывая в мой блокнот; от прикосновения ее тела меня моментально бросило в жар, а штучка в штанах набухла и напряглась.

– А давайте-ка подумаем вместе, Виктор Никонович… – промурлыкала Алла.

– Давайте… – неуверенно пробормотал я.

В этот момент мне, говоря откровенно, хотелось не заняться пусть и нужным для карьеры, но скучным поручением Одинцова, а, обхватив Аллу за талию и плечи, впиться в ее губы длинным и сочным поцелуем, от которого захватывает дух, после чего, завалив женщину на койку, содрать с нее одежду и сотворить то, что мужчина обычно делает с женщиной, когда остается с нею наедине. Но я невероятным усилием воли сдержал свой эмоциональный всплеск и постарался взять себя в руки. Время для таких проявлений эмоций еще не наступило.

К счастью, Алла не заметила моего «волнения» и, прочитав три написанных мной слова, чуть отодвинулась и принялась диктовать названия милых дамских штучек вроде подвязок для чулок и бюстгальтеров. Вот ведь чертовка! Все, что она перечисляла, я тут же представлял на ней… И ведь не скажешь, что она делала это нарочно… Она вообще на меня не смотрела. Ее взор был устремлен к потолку, и лишь прелестный пальчик, поднесенный к лицу, качался при каждом слове – вперед-назад – сводя меня с ума… Так что моя рука дрожала, и все написанное мной выглядело таким ужасающими каракулями, что разобраться в них мог только я сам…

25 марта 1904 года, утро. Поезд литера А в Санкт-Петербург, где-то между Омском и Екатеринбургом.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич."

"Стучат по стыкам колеса, уплывают назад телеграфные столбы, за вагонными окнами вступает в свои права весна. Напротив меня сидит Андрей Августович Эбергард и меланхолически помешивает в стакане остывающий чай. То, чем мы сейчас занимаемся, в известной мере можно было бы назвать политинформацией.