Обет молчания

Знал, как это сделать.

Но иностранец почему-то не испугался. Он покачал головой, поднял руки к лицу, зашептал что-то. Похоже, что принял решение, которое не подходило Осману. А он всегда добивался своего.

Странные они, эти джентльмены…

— Молится? Не боится? Гордый?.. А если так!

И Осман перевел оружие на гида — милую, молодую, симпатичную девушку. Прицелился между глаз.

— Если я тебя пристрелю вместо него? Переведи.

Хотя что переводить, и так всё и всем понятно.

— Deep shit! — тихо сказал иностранец.

— Что? Что он…

Переводчица молчала. И смотрела на пистолет, не отводя глаз. На маленькую черную дырочку, где пряталась ее смерть.

— Скажи ему, я считаю до трех, а после пристрелю тебя. И грех будет на нем.

Гид, заикаясь, перевела. Она заискивающе смотрела на иностранца, а из ее глаз лились ручьем слёзы, смывая макияж.

В этой дуэли иностранец выиграть не мог. Вариантов не было. Как истинный джентльмен, он мог и умел отвечать за себя, но не мог за других.

— Bastard, — сказал проигравший джентльмен. — И резанул ножом полотно."

"С хрустом картина по диагонали расползлась на два куска. Распалось лицо давно умершего средневекового господина.

Бандиты восторженно взревели. Они любили своего командира, который умел ставить на колени неверных! Переводчица осела на пол. Ее оттащили.

— Будешь выступать, заставлю порезать еще несколько картин! — предупредил, ухмыляясь, Осман и приказал: — Заваливай дальние двери. Все! Тащи бензин и взрывчатку. Хрен они сюда сунутся. Не пойдут они через картины! — И добавил по-русски: — Кишка тонка!

* * *Это было странное и страшное зрелище.

Десятки картин смотрели на улицу глазами известных всему миру портретов. Они стояли рядом, перекрывая друг друга, и смотрели на Неву, набережную, соседние дома. Смотрели на мир безучастно и обреченно, как поставленные под пулеметы заложники.

Они и были заложниками. И таких заложников не было раньше, не было до них, не было никогда! И люди на площади, испуганно моргая, вглядывались в дворцовые окна, заставленные картинами. С набережной казалось, что картины умоляют о спасении. В каждом окне были лица, лица, лица… Мужские, женские, детские… Глаза на портретах с укором и надеждой смотрели, казалось, именно на тебя! Выдержать такой взгляд невозможно! Люди отворачивались… Портреты были беззащитны, как дети. Невозможно видеть лица умирающих детей. Невозможно смотреть им в глаза, ведь в глазах читаются немые вопросы «почему?», «зачем?»…

* * *— У нас в Питере ЧП.

— Знаю. «Первый» уже в курсе. Докладывайте по событиям каждые пятнадцать минут.

— Есть докладывать.

Да, «Первый» был в курсе, но не представлял еще масштаба случившегося. И никто не представлял.