Молчание цвета

В кармане жакета лежал неизменный пакетик ванили – заменял ей духи. Объясняя новый материал, она мерно постукивала концом деревянной указки по полу. Мучила нас азимутами и климатическими поясами. Помню, как в тот день я стояла перед классом – онемевшая от ужаса. Молчала целую вечность. Выученный параграф напрочь вылетел из головы.

– Неси дневник, – вздохнула географичка.

Я отдала ей дневник и отвернулась. Она вывела оценку, размашисто подписалась. Я села за парту с намерением уйти после урока безвозвратно и навсегда. Зачем-то раскрыла дневник. В графе оценок напротив географии стояла жирная пятерка.

Не расстраивайся, моя любимаяДекабрь в Берде выдался милосердным: мороз ночи сменяет робкое утреннее солнце, к полудню из-под того края неба, что свисает линялой шторой над истоком реки, выплывают стада усталых облаков. Сгрудившись у ломкого от неокрепшего льда берега, они принимаются пить – степенно и долго, словно в последний раз; утолив жажду – неторопливо уходят, медно позвякивая боталами, стирая ноющие ноги о неровное дно каменистой дороги – за Хали-кар, к распахнутому зеву Великаньей пещеры, где и исчезают – бесплотные и безмолвные, словно недосмотренные прошлогодние сны.

Из-под ржавой шелухи травы пробивается наивная молодая поросль, скудно выступают нежно-васильковым кудрявые головки клевера и трепаные ветром колючие венчики чертополоха. На голых ветвях деревьев пестреет россыпь недоклеванных птицей ягод боярышника, терна, калины. Опушку леса усеяло орехами в почерневшей, тронутой плесенью кожуре – полевые мыши растащат все дочиста к первому сильному морозу.

В горах сошли последние осенние подснежники, забылось беспробудным тягучим мороком Совиное ущелье, сумрачно и властно закурились к грядущим бурям непролазные вершины Миапора.

Берд и окрестные деревни затаили дыхание в ожидании скорого снега.

Но декабрь милостив, и жизнь во дворах течет своим чередом: перепутав холодное время с погожим, несутся куры, самовлюбленно кулдыкают индюки, переругиваются через забор петухи, клекочут цесарки. В коптильнях доходят окорока, в погребах – местное кисло-терпкое вино, в бутылях темного стекла ждет своего часа знаменитая шестидесятиградусная тутовка. Ассортимент продуктовых магазинчиков разнообразен и вызывающе переливчат – скоро праздники, накрывать столы, принимать гостей. Генеральная уборка в самом разгаре – моются в трех водах окна, крахмалятся шторы, натираются мастикой полы.

– Гарник, сакваж забыл! – зовет с веранды старенькая Аничка, размахивая модным, в заклепках, кожаным рюкзаком.

– Нани, сколько раз говорил – не сакваж, а саквояж! А это! Это вообще рюкзак! – возмущается пятнадцатилетний правнук. Его слова тонут в беспардонном гоготе друзей.