Мокрое дело водяного

Ирина удержала меня от глупого поступка, сказала:

– Кирилл сейчас бедный, но он порядочный, ответственный, за ним будешь как за каменной стеной. Тот, второй, тебя в постель уложит, а потом бросит. Он не подходит для совместной жизни.

И, как всегда, оказалась права. Слава богу, у меня хватило ума послушать старшую подругу. Сейчас у меня лучший на свете супруг. А другой, с которым благодаря Макниной я не связалась, умер от алкоголизма. Ира видела людей насквозь. Незадолго до смерти я узнала про ее роман с женатым, про сына от любовника. Ира обожала Петра, объясняла мне:

– Любовь разная бывает. Одна похожа на торт, другая на цветок, моя – эпидемия чумы. Прекрасно осознаю: нам никогда не жить вместе, надо разрубить канат, которым меня к Мухину привязало. А не могу! Чума – болезнь смертельная!

Она никогда не требовала от Петра развестись с Ольгой, не просила его дать сыну свою фамилию. Она любила Мухина, не хотела причинять ему неудобства. Судьба подарила ей короткое счастье. Любовник решился, переехал жить к Ирине, но вместе они провели мало времени. Последнее, что она для меня сделала – съездила к деду, провела с ним беседу, и старик неожиданно сказал мне:"

"– Хорошо. Если это принесет тебе счастье, учись на цирюльника. Но доработай в лаборатории до подачи документов в ПТУ. У тебя тогда сохранится стаж, он пригодится, когда вопрос о пенсии встанет.

Серафима засмеялась.

– Пенсия! Она вчерашней школьнице казалась такой далекой. Я не стала спорить, дедушка пошел мне навстречу, и я решила поступить так же. Но если честно, то не хотела терять ежедневного общения с Ирой, которая мне как мама стала. Я к ней домой прибегала, ночевала иногда в кухне на диванчике. Но ведь постоянно так делать нельзя, а на работе я всегда Иру вижу. А потом наступило четырнадцатое мая! Проклятый день!

Серафима сгорбилась.

– Погода была неожиданно очень теплой для Москвы. Я покрасила волосы в ярко-рыжий цвет. В районе часа дня в лабораторию позвонили по городскому телефону, Ира взяла трубку и…

Коркина передернулась.

– Глядя на нее, я поняла, что выражение «изменилась в лице» не красивый оборот, который любили писатели девятнадцатого века. Ира стала другой, настолько другой, что я испугалась. Говорила Макнина коротко.

– Да. Хорошо. Поняла. В чебуречной.

Потом она взяла с вешалки свой плащ.

Я спросила:

– Мы пойдем обедать?

– Мне надо кое с кем встретиться, – слишком спокойно пояснила Ирина Леонидовна, – заодно и поем. А ты иди в буфет.

– Можно с вами пойти? – предложила я.

Она меня обняла.

– Все хорошо. Просто мне предстоит не самая приятная встреча. Вернусь – расскажу.

Но я всегда отличалась любопытством.