Мокрое дело водяного

Уберу вам бульдожьи щеки, опухшие веки, печать смерти над губой, рытвины носогубных складок, разглажу канаву между бровями. И ни копейки за это не возьму.

Я потерла ладонью лоб.

– Расписались… в загсе?

– Да! – подтвердил подкидыш. – Пока не построим коттедж, временно поживем здесь.

Я потеряла дар речи. Надо сказать хоть что-нибудь, но что?

– Налево двумя руками еще хуже, – ныл полковник, – верните все, как было.

Над моей головой захлопали крылья, на плечо сел Гектор и тихо заговорил:

– Ну у тебя и морда! Рытвины, овраги. Все уйдет. Ха! Жить им тут недолго, лет пятнадцать, денег они еще не заработали! Ха! Кирдык котенку!

– Кирдык котенку, – машинально повторила я и ощутила непреодолимое желание порубить Гарика на гуляш по-венгерски.

Чтобы никто из присутствующих не понял, о чем я сейчас думаю, я широко улыбнулась, очень широко, все шире и шире… В конце концов щеки не могли растягиваться дальше. Я набрала полную грудь воздуха и…

И тут Феликс схватил меня и быстро вывел из столовой.

– Спасибо, – пробормотала я, стоя через пару минут в кабинете у мужа, – еще несколько мгновений, и я могла потерять лицо.

Супруг обнял меня.

– Я хорошо знаю: когда у тебя на мордочке появляется широкая улыбка, это свидетельство того, что ты сейчас пойдешь вразнос. Один мой аспирант выдвинул идею, что способность улыбаться единственное, что отличает человека от хищных зверей. Но я…

Мой профессор стал рассказывать о том, как его ученик проводил эксперимент с дикими кабанами.

Я молча его слушала. Нет, тот студент ни на секунду не прав. Разъяренную женщину от дикого кабана отличает наличие серег в ушах."