Моя навсегда (СИ)

Первое время Ольга буквально горела работой. Ей дали классное руководство в 6 «Б». Дети были, конечно, разные, но со всеми в общем-то она сумела поладить, даже к самому хулиганистому мальчишке нашла подход. А уж девочки от нее и вовсе не отлипали на переменах.

Одно плохо: отношения с Мишей стремительно портились. Строго говоря, они начали портиться еще давно. Пости сразу после рождения Ромы. Миша не смог его полюбить, не смог стать ему настоящим отцом, как обещал. Может, он и старался, но его сводила с ума то ли ревность, то ли обида.

Нет, поначалу все шло неплохо. Миша был заботливым, работящим, любящим. Про Стрелецкого тогда не задал ни единого вопроса — просто сказал, что все ее прошлое для него осталось в прошлом. И Оля была ему за это благодарна.

Только благодарность — это не любовь. Как она себя не стыдила, не корила, не убеждала, но полюбить мужа не получилось. Она чувствовала вину, старалась хоть как-то ее искупить — хотя бы стать ему хорошей верной женой, но в душе тосковала.

Может, со временем это прошло бы — человек ко всему привыкает. Но маленький Ромка подрастал и становился все больше похожим на своего отца. Особенно глазами — та же пронзительная синева, тот же серьезный взгляд, пробирающий до глубины души.

Миша, конечно, все это чувствовал и видел. Да и мужики ему напели: «Дурак, мало того, что взял девку с прицепом, пользованную. Повесил на себя такой хомут. Так она еще и сына назвала в честь бывшего. Никакого тебе уважения. Опозорила, унизила, а ты, лох, терпишь».

Миша мрачнел, злился, начал потихоньку попивать. На маленького Ромку даже смотреть не мог. Да и с ней стал груб. С комбината уволился, а когда она спросила:

— Миш, почему? Там же стабильность, зарплата хорошая…

Он вдруг ощетинился:

— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Потому что там на меня все пальцем показывают. Надо мной смеются, меня жалеют. Потому что я там посмешище, лошок, рогоносец. Благодаря тебе! Знаешь, как меня называют? Даже повторять не хочу. Зачем ты назвала его… так? — Миша зло кивнул в сторону Ромки, играющего с кубиками. — Других имен нет? Или ты до сих пор любишь этого… бывшего своего?

Ромка, даром что маленький, замер, отложил кубики и очень серьезно, словно все понимал, наблюдал за ними.

— Не кричи, — попросила Ольга. — Ромочку напугаешь.

И увидела, как при имени сына передернулось Мишино лицо.

После увольнения Миша стал пить чаще. А пьяный делался злым и раздражительным. Редкий секс с ним стал унизительно грубым. Никаких прелюдий, никаких ласковых слов, как когда-то, ни грамма нежности. Миша наваливался, брал жестко, иногда даже больно, будто вот так вымещал свою злость. Затем сразу же отворачивался.

Ночи превращались в какую-то пытку, и физическую, и моральную.