Моя навсегда (СИ)

Мать боялась, что вернется отец и тогда им всем не поздоровится. Просила Олю успокоиться, пыталась напоить и чаем с ромашкой, и каплями. Но Оля лишь качала головой, продолжая всхлипывать.

— Ты из-за Ромы так убиваешься? — спросила мать. — Вы с ним расстались? Ты сказала ему, чтобы он тебя оставил в покое?

— Сказала! — выкрикнула Оля надрывно и заплакала еще горше.

— Вот и молодец. Умница наша. Ты все правильно сделала. Ничего, все пройдет… Ты потерпи, потом легче станет. Это сначала тяжело, а время…

— Ты ничего не понимаешь! — вдруг взвилась Оля. — Я не хочу терпеть! Я люблю его! Я без него не могу!

— Не говори так, — испугалась мать. — Папа вот-вот вернется. Нельзя, чтобы он тебя услышал.

К счастью, отец вернулся от соседа поздно и навеселе. И сразу уснул. А Оля почти до утра еле слышно всхлипывала.

Вчера мать перенервничала, да и Пашка испугался. Но сегодня… сегодня от вида Оли стыла кровь.

Даже на Пашку, с которым всегда была нежна и ласкова, Оля не реагировала.

Спустя час вернулся отец. Крикнул из кухни требовательно:

— Завтрак сегодня будет или как?

Мать, тяжело вздохнув, пошла на кухню. Накрыла на стол, сама есть не стала. Отец с Пашкой тоже завтракали без аппетита, молча.

— Может, надо Олю кому-нибудь показать? — спросила она робко.

— Что значит — показать? — буркнул отец, посмотрев на нее из-под насупленных бровей. — Она что, картина? Что ее показывать?

— Ну, врачу какому-нибудь… Коля, с ней что-то неладное…

— Блажь это все и дурость. Разбаловала ты ее.

— Вот и ты молчи! — рявкнул он. — Не хватало еще сор из избы выносить. И так она нас осрамила… перед людьми стыдно. Еще давай пусть все решат, что у нас дочь спятила.

Мать убрала после завтрака кухню, вымыла посуду, потом отправилась на задний двор, где затеяла стирку. Старая машинка, купленная еще в первые годы замужества, сломалась, и стирала мать на руках, шоркая рубашки мужа о ребристую поверхность доски. Слезы, горько-соленые, крупными каплями падали в таз и растворялись в пенной воде. Но со стороны никто бы и не догадался, что она плачет. За все годы мать научилась плакать неслышно и незаметно, украдкой, между вереницей бесконечных дел, так, чтобы не пугать детей и не злить мужа…

Оля проспала почти сутки. Хотя мучительное забытье, в которое она провалилась, нельзя было назвать сном. Однако оцепенение ее отпустило. Может, и зря, потому что стало так больно, что терпеть невмоготу.

С чумной головой она поднялась с постели. Пить хотелось немыслимо, аж губы спеклись. В один глоток она выпила почти весь чай, что вчера оставила на прикроватной тумбочке мать. На секунду полегчало. И вдруг ее накрыло приступом тошноты. Таким внезапным и сильным, что она, зажав рот, еле успела выбежать во двор. Там ее вывернуло прямо в кусты смородины.