Моя навсегда (СИ)

Увидев Маргариту Сергеевну, женщина испуганно охнула, вскинула руки, что-то забормотала, но та ее не слушала. Толкнула дверь пошире и без приглашения шагнула в дом.

— Где? — спросила жестко. Женщина часто-часто заморгала. Но тут Оля вышла сама, в ситцевом халате, бледная, худая, просто кожа да кости. Приблизилась, глядя на нее как кролик на удава.

С минуту Маргарита Сергеевна просто смотрела на нее, на эту бестолковую, никчемную девчонку, бледную моль, ничтожество, которое и мизинца Ромкиного не стоит. Оля не выдержала ее пронизывающего взгляда, виновато опустила голову.

— Ты… — наконец процедила она. — Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделала?

Из боковой комнаты в прихожую вышел, вероятно, Олин отец.

— Кажется, я сюда гостей не звал, — изрек он недобро, но Маргарита Сергеевна его в упор не замечала. Не повела и бровью, вообще никак не отреагировала на его появление, продолжая смотреть на Олю.

— Ты его раздавила, сломала, растоптала… Не эти поганые лживые сплетни, а ты, — чеканила она каждое слово. — Ты и твое предательство. Ради тебя он был готов на все. С его умом, его талантом… он мог столько всего достичь. Но он остался здесь, в этом болоте… только из-за тебя… наплевал на свое будущее. Он не просто любил тебя, он верил тебе больше, чем кому-либо. Чуть ли не молился. Думал, ты святая… — Маргарита Сергеевна с горечью усмехнулась. — А ты оказалась просто трусливым ничтожеством.

Она смерила Олю брезгливым взглядом и, не прощаясь, вышла.

— Домой, — устало бросила она водителю.

Может, зря она все это затеяла. Это был не какой-то продуманный ход, это были чистые эмоции. Гнев, обида, возмущение, носить которые в себе она просто не могла. Чувства раздирали ее и требовали выхода.

Ромка, если узнает, будет злиться, конечно. Ну и пусть. Маргарита Сергеевна редко шла на поводу эмоций, но сейчас она ни о чем не жалела.

Он ей так ни о чем и не сказал. Но вечером, когда она уговаривала его хоть немного поесть, Ромка вдруг сказал:

— Я хочу уехать. Навсегда.

После ухода Стрелецкой в доме повисло гробовое молчание. Отец страшно вращал глазами, раздувал ноздри, сжимал-разжимал огромные кулачищи. Мать, глядя на него, тихо пятилась, одной рукой прижимая к груди кухонное полотенце, второй — нервно теребя его конец. Даже Пашка испуганно затих.

— Что ей надо было? — процедил отец. — Здесь! В моем доме!

Мать, не смея вымолвить и слова, качала головой и продолжала пятиться.

— Да как она посмела! — багровея, гневался отец.

Мать испуганно кивнула.

— А ты что молчишь? — он перевел взгляд на дочь.

Но Оля не слышала его. Казалось, она вообще ничего не слышала. И не видела. Смотрела в одну точку перед собой совершенно пустыми глазами.

— Ну? — рыкнул он, подойдя почти вплотную.

Никакой реакции, ни малейшей.