Мой Сталинград

В письме, посланном в последние дни 1942 года, он злобно вопрошает: «Вынужден шататься в этой вшивой России, спросил бы: за что?»

Как бы посмеялись два старых русских солдата, Иван Кузьмич Прибытков и Федор Тимофеевич Устимов, как бы посмеялись они над этим обер-ефрейтором, они, придумавшие простое, но в высшей степени эффективно действующее устройство по истреблению этих нежелательных, но, увы, извечных спутников солдата во всех войнах.

В канун Нового года, чтобы в очередной раз подбодрить свое воинство и немецкий народ, выступил Геббельс. И вот как «прокомментировал» его речь унтер-офицер Франц Арнольд в письме, посланном вдогонку словам министра, 31 декабря 1942 года:

«Геббельс говорил также сегодня вечером, но какая польза от этого, нам этим не поможешь».

Что верно, то верно: никакие слова не могут помочь человеку, который доведен до полного истощения физических и нравственных сил.

Ну, пожалуй, довольно.

Пора уж и мне и моим читателям заглянуть туда, откуда посылались, но так и не достигли адресатов эти скорбные, похожие на реквием письма людей, вчера еще с надменной гордостью шагавших по этой «вшивой России», чтобы покорить, поработить ее.

Отправимся же туда, на всякий случай перекрестясь, в эту преисподнюю, придуманную немцами самими же для себя.

На пятый или на шестой день штурма наметился успех у 64-й армии, именуемой нами не иначе как Шумиловская. Ее левому флангу удался прорыв в глубь котла до семи, а местами и до десяти километров. Туда-то, в эту образовавшуюся прореху, были введены основные силы и нашей 29-й стрелковой. А на прикрытие хутора Елхи, недавно освобожденного нами, оставлены какие-то крохи из второстепенных подразделений.

Выходили на новый рубеж среди бела дня. Вчера еще и саму степь можно было бы назвать белой. Но сегодня в несколько часов она сделалась черной от пороховой гари, от тротила, от выхлопных газов, выбрасываемых нашими «тридцатьчетверками», и разрывов бомб, снарядов и мин.

Во второй половине дня, поближе к вечеру, пошел сильный снег, смешавшийся с метелью. Мы с моей батареей, не располагавшей решительно никаким транспортом, шли «пешим по-танковому», как сказали бы в таком случае танкисты во время своих учений. Было у нас, правда, несколько телег, но на колесах по взмешенному гусеничными траками снегу далеко не уедешь. И я со своими артиллеристами без пушек и связистами без раций и телефонных аппаратов двигались в сторону балки Песчаная прямо по глубокому да еще взбаламученному снегу, то и дело спотыкаясь и чертыхаясь, как уж водится. Спотыкались в основном о трупы немецких солдат, успевших окаменеть от лютых на ту пору морозов.