Дневник моего исчезновения

Как Винсент, Альбин и Мухаммед. Как все мужчины, которые когда-либо существовали на свете.

Даже папа.

Мы читали об этом в учебнике биологии. Я знаю, что это неизбежно. Так устроена природа.

При мысли об этом мне хочется плакать.

Я возвращаюсь к себе в комнату, по-прежнему одетый в платье Мелинды, сажусь на кровать и достаю дневник Ханне. Пролистываю до страницы с загнутым уголком. Косой почерк с завитушками теперь читается легко, как будто я сам все это написал.

Меня посещает мысль, безумная мысль.

Я по-прежнему зол на Ханне, но, думаю, она бы меня поняла. Думаю, она бы не нашла в моем поведении ничего противоестественного."

"Снова в участке. Короткое собрание.

Наш единственный подозреваемый – Стефан Ульссон. И единственное основание – его собственная ложь.

Вот что нам о нем известно.

У него нет судимостей, хотя в четырнадцать лет он был под подозрением в поджоге лесопилки у реки. Вина была не доказана. Он жил обычной жизнью: жена, двое детей, работа в мастерской Бругренсов до увольнения за появление на работе в нетрезвом виде. После этого жизнь пошла под откос. Жена умерла, алкоголизм усугубился.

Я закусываю губу и чувствую во рту вкус крови, смешанный с помадой.

Старая лесопилка… Папа тысячу раз рассказывал, что ее подожгли скинхеды из Катринехольма. Зачем ему было ее поджигать?

И работу он потерял, когда завод закрылся. Или?..

В животе снова начинает ныть, словно я стою на краю обрыва и смотрю вниз. Я снова злюсь. Злюсь на Ханне за то, что она обвиняет папу в вещах, о которых понятия не имеет. Притом сейчас, когда я начал прощать ее за те пакости, которые она написала о нашей семье.

Внезапно я понимаю, почему мне так плохо.

Мне плохо от того, что я знаю, что никому нельзя доверять.

Я один во всем мире.

Я крепче сжимаю в руках дневник и продолжаю чтение.

Вечер и ТЕМНОТА. В буквальном смысле.

П. снова на пробежке. Я пользуюсь моментом и записываю свои мысли в дневник.

Недавно я усадила П. в кровать, чтобы поговорить (в комнате только один стул, так что другого подходящего места нет).

Он удивился, но после некоторых колебаний присел на край кровати и демонстративно скрестил руки на груди.

Я объяснила, что мне не нравится, что он в последнее время такой мрачный. Что он обращается со мной на работе, как с пустым местом.

Он сказал, что я преувеличиваю и что он меня любит. Наклонился и неуклюже попытался меня обнять.

А я…

Я дала ему пощечину! Сама не знаю, как это произошло. Я, вообще-то, противник насилия. Мне кажется, я никогда до этого никого не била, даже в детстве. Я была застенчивой полной девочкой в очках, интересующейся эскимосами.

Я впала в отчаяние. Без конца извинялась за случившееся.

П. сказал, что это не моя вина, это все «болезнь».

А потом ушел бегать.

Я осталась одна в номере. Сижу и пишу в дневнике.