Мое жестокое счастье, или Принцессы тоже плачут

Грач наблюдал за ее вялыми движениями, неуверенными шагами, и сердце сжималось от боли – ведь это из-за него… Он взял жену под руку и осторожно, как тяжелобольную, повел к выходу.

Во дворе стояли пять машин Гришкиных пацанов, вокруг прогуливались любопытные ребятишки – таких дорогих автомобилей в этом районе практически не видели, здесь и Аленин-то старенький джип выглядел неприлично роскошным. Возле «Шевроле» Мазея стояли трое его охранников, а сам Ванька сидел на первом сиденье, открыв дверку, и о чем-то переговаривался с ними. Увидев выходящих из подъезда сперва Боксера, а затем Григория и Алену в сопровождении охраны, Мазей выскочил из машины и быстрыми шагами пошел навстречу, взял Грача за рукав пальто и что-то зашептал ему на ухо. Лицо Григория исказила гримаса, левый глаз задергался в нервном тике:

– Молодца! Сделаем так – я поеду сейчас домой, увезу Алену, скажу Лорке пару слов, ну, чтобы присмотрела там за ней, все такое… И приеду. А вы давайте за город, на свалку.

Мазей ухмыльнулся и кивнул, а потом проговорил громким шепотом:

– Гриха… жену ты не Лорке, а Боксеру поручи – Витек в лепешку расшибется… Да, Боксер? – это он сказал во весь голос, в упор глядя на замершего возле Алены Виктора.

– Прекрати, – поморщился Григорий. – Что взъелся? Езжайте, не мозольте здесь глаза, я часа через два подъеду. Только, Ванька… – он понизил голос почти до шепота, чтобы не слышала Алена. – Не усердствуй очень-то, чтоб не сдох до моего приезда."

"Мазей оскалился и захохотал, хлопнув Грача по плечу:

– Не боись, братка, все по уму будет. – И заорал во весь голос, напугав окруживших «Шевроле» мальчишек: – Поехали!

Его охрана прыгнула в машины, и через минуту они уже выезжали со двора.

– Что стоишь, Боксер? В машину давай, – не глядя на телохранителя жены, проговорил Грач.

Виктор сел в свою машину, Григорий помог Алене забраться в «Мерседес», сел к ней, обнял за плечи, прижав к себе, велел водителю ехать домой. Алена почти не реагировала на происходящее, молчала и все время о чем-то думала. Григорий тоже молчал, но его мысли устремились во вполне определенном направлении – к Коню и его фээсбэшному приятелю. Грач не кривил душой, когда говорил Мазею, что согласится на все условия – ради детей он готов был отказаться и от участия в выборах, хотя сейчас, по всем прикидкам аналитиков его штаба, он опережал соперника довольно прилично. Но как сравнить жизнь двух маленьких мальчиков и возможность четыре года продвигать только те постановления, что выгодны ему и его бизнесу? При всей негативной стороне жизни Григорий Грачев все-таки был человеком нормальным и жизнь собственных детей ценил куда выше, чем все остальное.