Нет жалости во мне

Алик думал, что его поведут дальше по коридору, но конвоир передал арестантов своему коллеге, скучающему на табуретке у облезлой тумбочки посреди отсека.

– В двести пятнадцатую обоих!

Конвоир предъявил надзирателю какую-то бумагу, но тот даже не глянул на нее. А тот и настаивать не стал. Зачем им друг другу врать из-за каких-то арестантов. Двести пятнадцатая так двести пятнадцатая.

– Лицом к стене!

И снова, в который раз, Алик выполнил эту команду. А сколько еще раз будут тыкать его лицом в стену, пока не намажут лоб зеленкой.

Тяжелая, сваренная из кусков железа дверь со скрипом открылась, выдохнув в коридор нечистотное зловоние.

– Заходим по одному! – распорядился надзиратель. И закрывая за арестантами дверь, добавил: – Обратно не проситься!

Алику захотелось до боли зажмурить глаза, чтобы затем резко открыть их и вынырнуть из этого кошмара на раскладушке в своей квартире. Пусть у него дома царит убогость, пусть по ночам по его лицу бегают насекомые, но там – свободная жизнь.

Нет ничего милее отчего дома, и как жаль, что во всей своей полноте эту истину Алик прочувствовал, оказавшись в камере предварительного задержания. Три дня бесконечных допросов и обвинений, потом этап в следственный изолятор, еще двое суток на сборке, и вот он здесь, в общей камере, где и будет пропадать до самого суда. Потом будет приговор и этап куда-нибудь на остров Огненный, на котором и закончится его жизнь...

Откуда-то из тюремного полумрака юрко вынырнул паренек с длинным, как будто приплюснутым с боков лицом. Большие навыкате глаза с красными прожилками, нос, чем-то напоминающий обрубленный хобот у слона, а оскаленные клыки можно было сравнить с бивнями.

– Эй, пацанчик, ты чего такой заклеванный? – обращаясь к Алику, куражно спросил он. – Страшно?

– Да нет, – мотнул головой Алик.

Умные люди уже просветили его, что в тюрьме нельзя выставлять напоказ свой страх. Впрочем, он мог догадаться об этом и сам. Что тюрьма, что улица – и там, и там жесткие законы.

– А мне кажется, что тебе страшно!

– Тогда перекрестись и сплюнь через плечо, – нашелся Алик.

– А у нас в доме не плюют! – нахохлился парень.

– Тогда в себя сплюнь!

– Я не понял, я тебе что, урна, чтобы в себя плевать?

– Не знаю, ты сам себя так назвал.

Большеглазый чуть не поперхнулся от возмущения. Принял Алика за безответную жертву, а надо же – получил отпор. Пока только на словах, но Алик ведь мог и в глаз заехать. Да, страшно ему, на душе такая тоска, что хоть вешайся, но в обиду он себя давать не собирался.

– Он не Урна, он Совок! – гоготнул кто-то из глубины камеры, и парень тут же испарился. Забрался на свою шконку и затих.

В КПЗ и на сборке Алика пугали чудовищными условиями содержания. Переполненные камеры, теснота, миазмы и маразмы арестантов...