Мистика

    С десяти вечера и до трех часов ночи я просидела на табурете, прислонившись к  нагретой за день стене дома и глядя широко распахнутыми  глазами в темноту, миксуя в голове все эти мысли.  Как бы ни сложилось, я не жалела ни о чем, а в темноте еще и хорошо вспоминалось…

    Мне хорошо было с ним,  Олег никогда так… не поклонялся моему телу, никогда я не была для него настолько желанной, даже в наши лучшие годы.  И все те наши эксперименты, попытки разнообразить постель… они вспоминаются  настолько убого на фоне  одного только Ваниного взгляда, которым тот окинул меня, вбирая  в себя, буквально пожирая им – с восхищением, трепетом, с недоверчивым каким-то восторгом!  Где там был секс?  Не было его, это было что-то совсем другое – иной уровень близости, доверия, дарения. Да у меня душа пела, когда я отдавалась ему!

     Отрадно и спокойно было знать, что сейчас – до десятой, он пока еще условно жив и  не горит живьем в своем  танке, не лежит где-нибудь убитый, укрытый только лесными мхами.  И это уже  хорошо.  На данный момент меня это устраивает, но это только пока.  Я сидела в темноте и чутко ловила звуки ночи – любые звуки,  и принимала  решение, нащупывая  пути и способы,  намечая их и продумывая.

   К середине ночи порядком уже продрогла, глаза слипались – сказывалась предыдущая бессонная.  В конце концов,  широко зевнув в очередной раз и бросив взгляд на то место, где  давно уже не была видна  в темноте развороченная гусеницами танка земля, я собралась уходить.  Встала, потянулась, подняла склянку с мазью  и  высказалась в сторону  испорченной  дороги:

-  Ну, и какой ты, на фиг, танкист после этого, Ваня?  Слово, родной,  нужно держать, а руки - лечить.

   Ерничать было горько, хотелось настоящего,  и я  тоскливо, по-бабьи  призналась в  темноту:

-  Наверное, я уже люблю тебя, Ванечка…  успела как-то.   А ты?

   Народ в бригаде собрался разный.  Все мужики семейные, сильно зависящие от заработка – у некоторых висело на шее не по одному хомуту в виде алиментов, ипотеки,  обучающихся  платно детей, больных родственников и еще кучи бед и просто житейских сложностей.  За работу все они держались зубами  и работали хорошо, иначе  мы бы давно уже расстались.

   Но хорошо работающий мужик и мужик с хорошим характером – совершенно разные понятия.   В бригаде Марка было два уникума – Потапыч, который  на самом деле был Потаповым  и Рогоз.  Звучная фамилия, потому и звали его так – вроде как кличкой.   Потапыч  был такой сволочной язвой, ненавидящей весь женский пол, что я порой диву давалась – это что же можно было сделать с мужиком,  чтобы довести его до такого устойчивого состояния перманентной ненависти?  Но что было, то было.