Мистика

  Наши руки не знали покоя – вспоминали, ощупывали, изучали, искали…, находили, лаская и запоминая.  Наши губы были везде – жадные, цепкие, немыслимо ласковые и жесткие одновременно.  Я пробовала на вкус его кожу, как самое изысканное лакомство, запоминая его для себя, не понимая толком что это –  вкус его пота или моих слез?

   Он тяжело и рвано дышал,  поднявшись надо мной, глядя в мои глаза и осторожно проникая, и я  выгнулась навстречу,  плавясь и тая.  Движение… откат, как морской прибой – мощно и нежно, осторожно и сильно…

-   А-а-а…!  - выгнуло меня под ним дугой  и затрясло от сладких конвульсий.  Он  замер на миг, вглядываясь в мое лицо и прислушиваясь…, и отпустил себя,  совсем перестав сдерживаться.  Двигался быстро и резко, потом замер на миг,  вздрогнул, пробормотав что-то, и опустился на меня всей своей тяжестью.  Так быстро все случилось, так быстро…, а мне нужно  успеть:

-  У нас с тобой родится сын, ты знаешь?  Как мы назовем его, Ваня? – тормошила я его.

-  Аленка… - улыбался он, скатываясь с меня и все равно не отпуская, крепко прижимая к себе.  Ответил со смешком: -  Пускай была бы  дочка – Анечка, сыновья у меня уже есть – двое.

-  Семья… - протянула я.

-  Дети – да, - помолчал и объяснил: -  А жена мне – ты.  Старшего уже забрали на фронт… -  разжал он руки, отпуская меня и отстраняясь.  Поднялся с лавки,  медленно и ласково провел ладонью по моей щеке, и  отвернулся, засобирался: - Пора, родная, завтра трудный день.

-  Не хочу, чтобы ты уходил… - простонала я, обхватив свои плечи руками, и вздрагивая от нервного озноба.  Сказать?  Не сказать?

-  Нужно  добить их – самому нужно, а то и  малого  заберут.  Я вернусь,  обязательно вернусь – обещаю, - быстро говорил он, одеваясь: - Другие чуяли свою смерть - было, а я знаю, что не прощаюсь с тобой, вот знаю  и все – тоже чую.  И ты  знай…

-  А я и знаю, - притянула я его к себе  и прижала его ладонь к своему животу: -  Знаю и чую, что здесь уже есть твоя дочка, Ваня, твоя… дочка…

   Десятая женщина, обещанная ему – вспыхнуло в мозгу… десятая и последняя.   Но…

-  Ваня!  Что с липой?  Я… ты любишь липу, Ваня? – с надеждой вцепилась я в него.

-  Какую Липу?   Что ты… дерево?  Смешная… - быстро целовал он мое лицо, обхватив его ладонями, -  ненавижу липу.  Когда  на фронт уходил, дышать на вокзале было нечем, задыхался, худо стало… до боли сердечной.  Нет, липу я не люблю.  Оденься, проводи меня.   Фонарик с собой возьми… не упала бы.

-  Сам посвети,  заберешь его себе, - быстро накинула я на голое тело сарафан и опять прилипла к нему, обвивая руками.

-  Алена, утром спрячьтесь с бабкой в погреб – мало ли?  Могут быть перелеты с той стороны.  Хочу быть спокоен за тебя.

-  Спрячемся, не переживай.