Мы мирные люди

Веревкин еле-еле прекратил этот спор, поддержав мнение скрипача и сказав Филимонову, что его, видимо, надули.

Когда Авербах ушел, Веревкин спросил сердито:

— С чем пожаловал?

— Из Киева приехал Лампадка...

— Какая еще лампадка?

— Как какая? Ванек! Лампадка! Вы же о нем говорили тогда, знаете. Желает с вами встретиться, — жарко зашептал Филимонов.

— Да откуда он взялся?

— Краб его привез. Желает присоединиться... примкнуть... и требует ознакомить с программой.

Веревкин поморщился:

— Где собираются?

— Далековато: на Степной — в Нахаловке. Да я уж как-нибудь доведу.

— В котором часу?

— Велели вас к одиннадцати доставить.

— Что значит — доставить? Под конвоем?

Приват-доцент нахально глянул ему в глаза:

— Смотря по обстоятельствам. Сами должны понимать... Андр... Иннокентий Матвеевич: взялся за гуж — не говори, что не дюж... Да! Чуть не забыл!

Деньжат малость прихватите — ребятам на текущие расходы.

— А я тебе говорил, что деньгами теперь будет Жора ведать — на Лазоревой?! — спросил Веревкин, и если бы Филимонов был трезв, он уловил бы в этом вопросе зловещие нотки.

— Вы напрасно, Иннокентий Матвеевич, обижаетесь. Затеяли вы дело такое, что без расходов не обойтись.

«Все ясно, — подумал Веревкин, — если я дальше буду откладывать, он, кажется, начнет меня шантажировать. С этой музыкой надо кончать».

Потирая небольшие пухлые ручки и став с этой минуты добрым, сговорчивым, Веревкин прошелся по комнате, глянул на чуть тлеющий закат в окне и решительно направился к шкафу.

— Ты, Иван Игнатьевич, малость зарядился, а я на дорожку рюмочку горячительной хлопну с твоего разрешения... Э! Да тут коньячок! — воскликнул он, распахнув дверцу шкафа.

— Может, и на мою долю найдется?

— А вот сейчас посмотрим... выясним... Все, что сверх моей рюмки останется в бутылке, — твое, — весело приговаривал Веревкин, и Филимонов не видел за распахнутой дверцей, но слышал, как булькает драгоценная жидкость.

Тем временем Веревкин вынул из жилетного кармана таблетку, похожую на очень крупную розовую чечевицу, и опустил ее в стакан, на две трети наполненный коньяком:

— Ого, тебе повезло, Филимонов! Почти полный стакан! Значит, и жизнь твоя будет полная!

Он подал Филимонову стакан, чокнулся с ним своей граненой рюмкой.

— «Юбилейный»! Авербаха угощал, да разве он толк понимает? Вот ты, Иван Игнатьевич, по старой памяти оценишь! Видел в жизни кое-что.

Филимонов принял стакан своими чуть дрожащими пальцами — свой последний в жизни стакан. Они чокнулись, и Филимонов, откинув назад голову и ритмично двигая острым кадыком, выпил все содержимое.

— Не хуже шустовского.