Миндаль

Да, настоящий Гон был именно таким: чужую боль ощущал как свою, и от одной-единственной капли крови его бросало в слезы.

— Я же говорил, это не твое. А вот это — ты. Настоящий.

Гон отвернулся, прикрыл глаза локтем и затрясся всем телом.

— Везет тебе… ни хуя не чувствуешь. Я бы тоже так хотел, — промямлил он, уже плача в открытую.

— Пошли. — Я протянул ему руку. — Не нужно тебе здесь оставаться, пошли!

— Сам иди, сука! Знать тебя не желаю! — Он наконец прекратил плакать и набросился на меня с руганью так отчаянно, будто это был единственный путь к спасению. Его брань походила на бешеный лай."

"— Хватит. — Стальной Жгут поднял руку, давая знак Гону остановиться. — Пора сворачивать этот сопливый театр. — Он повернулся ко мне: — Забирай его, раз так хочешь. Но не задаром. Коль у вас такая замечательная дружба, покажи, на что ты готов пойти ради нее. — Жгут в задумчивости потер подбородок. — Итак, что ты готов совершить ради Гона?

Какой мягкий у него голос… И манеры: в конце вопроса тон повысил очень деликатно. И даже приятная улыбка на лице. Меня всегда учили, что это признак доброжелательности. Вот только я точно знал, что доброжелательностью тут и не пахнет. Но все равно ответил:

— Все, что захочешь.

— Ого! — Глаза у Жгута расширились, он как будто не ожидал такого ответа. — Вот прямо все?

— Да.

— Даже если придется умереть?

— Блядь, — снова ругнулся Гон, на этот раз очень тихо.

А Стальной Жгут от воодушевления даже выпрямился в своем кресле:

— Ну что ж, давай попробуем. Раз этот сломался, ты теперь за него. Очень мне хочется посмотреть, как долго ты протянешь. — Жгут улыбнулся. — Ты уж не вини себя, если не выдержишь. Зато тогда точно будешь знать, что ты тоже обычный человек.

Стальной Жгут медленно приближался ко мне. Гон крепко зажмурился. Я — нет. За надвигающейся реальностью я наблюдал с открытыми глазами.

71Меня потом спрашивали, зачем я вел себя так, почему стоял до конца и не убегал. Я отвечал, что для меня так было проще всего. Стоять на месте — это, пожалуй, единственная простая вещь для человека, который не может чувствовать страх.

Подобно испорченной люминесцентной лампе, мое сознание то включалось, то отключалось. Когда оно возвращалось, я ощущал, насколько пронзительной может быть боль. И что она становится все сильнее и сильнее. Боль была настолько острой, что в голову полезли всякие нелепые мысли: почему человеческое тело устроено так, что может выдерживать такие мучения, и почему сознание наконец не отключится.

Иногда в поле зрения попадал и Гон. Я видел его то четко, то мутно: видимо, мозг под конец начал выдавать сбои. Я видел его испуг. При виде Гона до меня понемногу доходил смысл выражения «быть объятым ужасом».