Миндаль

Я помнил, как один свидетель из хора Армии спасения говорил в интервью, что убийца был одержим такой яростью, что к нему просто боялись подойти."

"Получается, если беда где-то далеко, на нее можно закрыть глаза, потому что все равно ничего нельзя сделать. А если близко, то никто ничего не делает, потому что страшно. У большинства людей именно так: переживают, но ничего не делают; могут посочувствовать, но тут же об этом забывают.

Вывод, который я сделал, — это все не по-настоящему.

И я так жить не хотел.

Гон издавал странные звуки — глубокие и утробные, доносившиеся откуда-то из-за грудины. Похожие то ли на звериный вой, то ли на скрежет ржавой шестеренки. «Почему он все время пытается делать именно то, к чему вообще не предрасположен?» Слово «бедолага» так и вертелось у меня на языке.

Стальной Жгут в упор смотрел на Гона:

— Не на многое ж ты оказался способен. Ладно, ты сам выбрал. Смотри не пожалей потом.

Он подцепил что-то, валявшееся под ногами. Тот самый нож, который недавно протягивал Гону. И прежде чем кто-то из нас успел дернуться, Жгут приставил нож к его горлу. Но с Гоном ничего плохого не случилось. Потому что удар, предназначенный для него, принял на себя я. Потому что я умер вместо него.

73В тот миг, когда я оттолкнул Гона, нож Жгута безжалостно вонзился в мою грудь.

— Сволочь! — заорал Гон.

Жгут вытащил нож. Ярко-красная теплая липкая жидкость, квинтэссенция телесной сущности, быстро вытекала из моего тела. Очень скоро сознание покинуло меня.

Кто-то тряс меня за плечи. Это Гон прижимал меня к себе и кричал сквозь слезы:

— Не умирай, не умирай! Я что хочешь сделаю!

Почему-то он был весь заляпан кровью. Краем глаза я заметил, что Стальной Жгут ничком лежит на полу.

— Извинись перед всеми, кого обидел, кому причинил боль. Искренне извинись. Даже перед бабочкой, которую мучил. Или даже если на кого-то нечаянно наступил, — произнес я, едва шевеля языком.

Сам не знаю почему, у меня вдруг вырвались эти слова. Я ведь пришел сюда, чтоб самому извиниться перед Гоном. А теперь говорю, чтобы он просил прощения. Но Гон лишь кивал:

— Я сделаю, сделаю, все сделаю. Только прошу тебя, пожалуйста…

Тут державший меня Гон почему-то закачался, и его голос стал пропадать. Я медленно закрыл глаза. Мое тело как-то обессилело, обмякло и стало куда-то проваливаться, словно погружаясь глубоко в воду. Вот я и отправляюсь туда, где жил предначально, еще до рождения. У меня в голове словно начал прокручиваться фильм, в котором сцена на дальнем плане становилась четче и четче:

День моего рождения. Наконец-то повалил снег. Мама лежит распластанная на земле, снег вокруг уже окрашен кровью. А вот и бабуля. Лицо у нее свирепое, как у дикого зверя.