Миндаль

Потому я и должен был остаться в живых.

Спустя ровно восемь дней после моего дня рождения траурные церемонии закончились и наступил новый год. Новый, семнадцатый год моей жизни. Теперь я остался совсем один. Единственное, что у меня было, — это горы книг в маминой лавке. Всего остального в большинстве своем у меня уже не было. Не было необходимости развешивать бумажные фонарики и блестящие елочные гирлянды. Не надо было заучивать наизусть, в каких ситуациях какую эмоцию проявлять. И причин ехать в центр города, пробиваясь сквозь толпы людей, чтобы отметить свой день рождения, теперь тоже не было.

Часть 2

19Я навещал маму в больнице почти каждый день. Она лежала на кровати абсолютно неподвижная, было слышно лишь ее тихое дыхание. Из реанимации ее перевели в палату на шесть человек. Я каждый день садился возле мамы и грелся на солнце, что светило через окно.

Доктор прямо сказал, что шансов на то, что мама когда-нибудь очнется, нет. В сознание она больше не придет и существовать будет только в биологическом смысле слова. Медсестра с невозмутимым выражением лица меняла судно для мочи и кала, после чего мы переворачивали маму в другое положение, чтобы не образовывалось пролежней. Ощущение было такое, словно взваливаешь огромный баул.

Доктор просил меня подумать и определиться, как быть дальше. Я не совсем понял вопрос и переспросил, что он имеет в виду. Врач пояснил, что нужно принять решение, оставлять ли маму здесь, но тогда придется и дальше оплачивать больничные счета, либо же ее переведут в пригородный реабилитационный центр, где все будет обходиться чуть дешевле.

Бабуля была застрахована на случай смерти, и по ее страховке мне полагалась какая-то сумма, так что первое время я мог жить на эти деньги. Только тогда я понял, что это мама позаботилась о страховке на случай, если я вдруг останусь один.

Я пошел в центр муниципальных услуг, чтобы зарегистрировать смерть бабули. Сотрудники центра тихонько цокали языком и отводили взгляд. Через несколько дней ко мне из муниципалитета направили сотрудников социальной опеки. Они проверили состояние дома, в котором я жил, и спросили, не хочу ли я, как несовершеннолетний, переехать в подростковый интернат. Что-то вроде детского приюта. Я попросил время подумать. Но на самом деле думать я и не собирался. Просто мне нужно было время.

20В доме теперь стало тихо. За весь день я мог услышать только звук собственного дыхания. На стене все еще висели стикеры, оставленные мамой и бабулей, но что в них толку, если меня все равно некому учить? Так, просто бессмысленная мишура. Как сложится моя жизнь, если я перееду в интернат, было понятно. Непонятно было, что станет с мамой. Не то чтобы я за это особо переживал, просто картинка не вырисовывалась.