Миндаль

Говорили, что ее мозг словно впал в глубокий сон, и вероятность того, что она снова очнется, была очень низкой. Но даже если бы это и случилось, она стала бы уже другой, не той мамой, которую я знал прежде. Семьи погибших вскладчину устроили общие похороны. Все, кроме меня, плакали. У всех было подобающее выражение лица. И вели себя все так, как и полагалось вести себя, когда перед тобой лежат родные, погибшие ужасной смертью.

От полиции на похороны тоже пришла сотрудница, она поклонилась родственникам убитых, после чего разрыдалась так, что уже не могла остановиться. Чуть погодя я увидел, как ее в конце коридора отчитывает старик полицейский: «В будущем тебе постоянно придется с таким сталкиваться! Так что нужно научиться не давать волю чувствам!» В этот момент он встретился со мной взглядом. Я поприветствовал его поклоном и направился в туалет."

"Я слышал, как люди шушукались о том, что за все три дня, что длились поминальные церемонии, на моем лице не проявилось ни одной эмоции. Это давало почву для многочисленных предположений и пересудов: «Это у него из-за шока», «Он еще не в том возрасте, чтоб понимать», «Это оттого, что он пока просто не осознал, что его мать считай что умерла и сам он, по сути, сиротой остался».

Возможно, люди ожидали от меня внешних проявлений грусти, одиночества или упадка духа. Но внутри меня вместо чувств рождались лишь вопросы:

«Что развеселило маму и бабулю настолько, что они не смогли сдержать смех?»

«Если бы всего этого не случилось, куда бы мы вместе пошли после того ресторана?»

«Зачем он это сделал?»

«Почему в припадке ярости он не стал ломать телевизор или разбивать зеркало, а пошел убивать людей?»

«Почему никто своевременно не вмешался и не помог?»

«Почему?»

Эти вопросы прокручивались у меня в голове по тысяче раз в день: беспрерывно, цепляясь один за другой, с первого по последний — и потом сначала. Вот только ответов ни на один я не знал. И полицейские, и консультант-психолог, на лице которого читалась явная обеспокоенность, сказали, что я могу поделиться с ними всем, что у меня на душе. Поэтому я и рассказал им про эти вопросы. Но и они не смогли на них ответить.

Большинство просто молчали, некоторые же вроде собирались что-то сказать, но потом все равно просто закрывали рот. Скорее всего, потому, что ответов на эти вопросы в принципе уже никто дать не мог. И бабуля, и тот, кто ее убил, — оба были мертвы. А мама в таком состоянии, что уже никогда не сможет говорить. Поэтому ответы на свои вопросы я не получу никогда. Тогда я решил, что больше вопросов от меня никто не услышит.

Что было ясно, так это то, что ни мамы, ни бабули больше нет. Бабули — духовно и телесно, от мамы же осталась одна оболочка. Так что кроме меня нет никого, кто бы помнил о том, что они когда-то жили.