Миля над землей

Когда тебя никто не любит, гораздо легче сказать, что ты и не хочешь, чтобы тебя любили.

– Ты хочешь, чтобы тебя любили за то, каков ты есть, или за то, кем тебя считают люди?

– За то, каков я есть.

– Тогда почему ты не даешь людям узнать, каков ты?

– Потому что я боюсь.

Вот оно. Корень всей проблемы. Я чертовски боюсь, что мои поклонники или кто-либо еще увидят меня настоящего. Маска, которую я носил последние семь лет в лиге, выписывала для меня огромные чеки. Я боюсь ее потерять. Боюсь потерять свой контракт. Боюсь, что от меня отвернутся команда и город, где живут мои лучшие друзья.

Мои родители не любили меня настоящего настолько, чтобы остаться рядом. Почему я должен ожидать этого от кого-то другого?

– Быть уязвимым и искренним – это страшно, чувак. Это ужасает. Но люди, которые важны для тебя, те, кому ты показал свое истинное «я», любят тебя безоговорочно. Почему бы не позволить другим тоже любить тебя безоговорочно? По крайней мере, дай им шанс.

Черт, у меня сжимается в груди. И это не «паническая атака», а «это обрушилось на меня, как тонна кирпичей» и «я знаю, что он прав».

– Ты прав.

– Боже, как приятно слышать. – На лице Эдди довольная улыбка. Самодовольный ублюдок. – Как насчет того, чтобы на этой неделе поработать над тем, чтобы стать самим собой, настоящим, уязвимым, с кем-то, кто знает только версию ЭЗа в СМИ, а не настоящего Зи? Может быть, с твоим отцом?

– Только не с отцом.

– Хорошо. – Эдди поднимает руки в знак капитуляции. – Но с кем-то. С кем-то, кто считает, что знает тебя настоящего, но не имеет ни малейшего понятия. Покажи им, кто ты на самом деле.

– А если я настоящий им не понравлюсь?

Эдди на мгновение задумывается.

– Тогда я удвою свое пожертвование в фонд «Активных умов» и буду проводить четыре сеанса в неделю для твоих детей вместо двух, которые я планировал.

– Договорились, – говорю я быстрее, чем он успевает взять свои слова обратно."

"Если уязвимость перед кем-то даст мне шанс добавить еще четыре еженедельных сеанса к быстро растущему количеству часов, которые мы собрали у врачей и психотерапевтов по всему городу, я это сделаю.

Часы на дальней стене показывают десять минут первого.

– Мы снова задержались.

Эдди пожимает плечами:

– Ты можешь себе это позволить.

Мы встаем и обнимаем друг друга. Как я уже говорил, мы занимаемся этим дерьмом уже восемь лет. Эдди – неотъемлемая часть моей жизни и настоящий друг. Он член семьи, вот почему он называет меня именем, которым пользуются самые важные люди в моей жизни, а не тем, которое дали мне родители.

– Ты придешь на торжество в следующем месяце, верно?

Эдди провожает меня до двери кабинета, открывает ее.

– Конечно. Я не мог бы больше гордиться тобой и Элаем.