Милаха

Но точно уже последнюю» – и всё повторяется снова и снова… Или не говоришь и не даёшь себе поблажек, бьёшь по рукам, обманываешься леденцами и жвачками… а потом – бац! – и обнаруживаешь себя с сигаретой в зубах. Когда успел? Почему не заметил, как это случилось? Неважно, ведь ты уже куришь одну за другой, и всё становится только хуже.

Может, дело в том, что те, у кого получилось бросить – не курили последнюю? Просто бросали – внезапно и навсегда, безо всяких отступных?

А мы с Лёхой тянули. Пытались дочувствовать всё то, что не успели за два с половиной года. Да что там – дочувствовать… Лично я так вообще, словно только в этой поездке впервые увидела его вблизи. Увидела и охренела, если честно. Смотрела на него теперь и почему-то представляла, каким он станет через пять, десять, двадцать лет… И по спине бежали мурашки. Он будет классным. Он и сейчас уже классный, просто… Господи, ну вот что – просто? Что не так-то?

Снова вопрос без ответа.

– За тыщу вёрст холода да вьюга,

Нам не хватает с тобой друг друга.

Молчи, ничего не говори – Я знаю сама… – С томной усталой хрипотцой затянула певица.

– Потанцуем? – и, не дожидаясь ответа, Лёшка настойчиво потянул меня из-за столика…

– Ледышкой в сердце застыла гордость,

Я твой почти позабыла голос,

Молчи, ничего не говори – на сердце зима…

Он обнимал меня – осторожно, трепетно. Никаких пошлых притираний, никаких взглядов глаза в глаза, от которых не увернуться, никаких попыток заставить меня дрогнуть, сломаться… Только пальцы невесомо, словно украдкой поглаживающие мою спину. А я уткнулась лбом в его плечо и из последних сил держала слёзы. Я всё поняла. Он прощался. Он, мать его, действительно прощался! Он принял моё решение, и вроде бы радоваться надо, но…

Я судорожно всхлипнула и, вскинув голову, прильнула вдруг к его губам. На мгновенье испугалась, что уже поздно, что уже не примет… Но Лешка лишь стиснул меня крепче и ответил на поцелуй. Такой близкий, такой родной! Знакомый вкус, тепло. Страсть. С языком, с покусыванием губ… Всё правильно – так ближе всего. Так неразрывнее.

Что-то сладко царапнуло по сердцу и мучительная боль этого вечера, плеснула через край, с чудовищной скоростью расползаясь по венам, заставляя искать спасения в нашем запретном безумии, как в анестезии. Гулять, так гулять, не правда ли? А там – хоть потоп, хоть пожар…

Хотя о чём я – и потоп, и пожар уже были здесь. Каждое касание языком языка – словно оральная ласка, до которых у нас с ним так ни разу и не дошло за эти годы. Пульсация по всему телу, а в башке орёт дурная сирена: «Мой, он мой, не отдам, не отпущу!» Раскалённой смолой колышется в низу живота желание, и от этого по телу бегут мурашки… но это не похоть.