Скажи пчелам, что меня больше нет

 — Я рада, что твоя кузина вернется к семье, — остаться в одиночестве после такой ужасной потери… Как думаешь, сколько времени займет путешествие?

— Не знаю, — ответил Уильям. — Если все пройдет гладко, может быть, месяц, недель шесть… Если помешают болезнь, ненастье, дорожные неурядицы… передвижения войск… — как обычно, он почувствовал легкий укол при мысли об армии и о связанном с ней предназначении, — тогда, возможно, дольше.

Амаранта кивнула. Жаба вдруг раздула горло и издала громкое звучное «ква!». Крик повторился несколько раз, затем она бросила на изумленных зрителей обвиняющий взгляд и, выбравшись из своей чаши, скрылась под зеленым листом неизвестного растения."

"Амаранта хихикнула. Уильям, очарованный этим звуком, улыбнулся. Напряжение спало, и он вполне естественным жестом потянулся, чтобы снова прикрыть ей плечи накидкой. Так же естественно она шагнула в его объятия, и никто не мог бы сказать ни тогда, ни потом, чьей идеей был поцелуй и что за ним последовало.

101

Снова в путь

Навьючив седельные мешки на кобылу, Джон Синнамон внимательно осмотрел животное. Обойдя вокруг, он попробовал поднять ее переднюю ногу, затем предпринял попытку затянуть подпругу, но лишь ослабил ее и в целом только раздражал лошадь. Синнамон испытывал неловкость оттого, что его пришлось спасать от службы на флоте в Сан-Доминго, поэтому теперь особенно старался не доставлять хлопот.

— Даже послушная лошадь тебя лягнет, если не перестанешь ее изводить.

Неуклюжая забота Синнамона одновременно забавляла и трогала Уильяма. Он знал, что тот хочет поехать с ним — вероятно, сомневаясь в его способности отыскать Дотти в одиночку и при этом не угодить в тюрьму, на виселицу или в руки разбойников. Однако еще больше индейцу не терпелось получить свой портрет.

— Все будет в порядке. — Уильям хлопнул Синнамона по плечу и наклонился, чтобы снова затянуть подпругу. — Когда доберусь до Вирджинии, уже наступит зима. Армии не воюют зимой. Уж я-то знаю.

— Да, imbecile[265], — мягко ответил Синнамон. — Я тоже знаю. Разве не ты говорил, что в прошлый раз немецкий дезертир ударил тебя по голове и сбросил в овраг, где ты бы умер, не приди на выручку твой шотландский кузен, которого ты ненавидишь?

— Я не ненавижу Йена Мюррея, — сказал Уильям с прохладцей в голосе. — В конце концов, я обязан ему жизнью.

— За это и ненавидишь, — как ни в чем не бывало изрек Синнамон и протянул Уильяму свой лучший нож в расшитых бисером ножнах. — И еще за то, что хочешь его жену. Не говори мне, что все будет в порядке. Я видел, в какие неприятности ты попадаешь даже со мной. Буду ставить свечку Пресвятой Богородице каждый день, пока ты не вернешься со своей кузиной.

— Merci beaucoup[266], — с утонченным сарказмом произнес Уильям. — Тебе это не по карману.