Механизм пространства

Сунув по розе в петлицы, «мумии» ловко работали вожжами.

Толпа запрудила Латинский квартал. Вчера целый день по улицам бродили «черти» – прицепив рога и хвосты, студенты ломились в дома, собирая складчину на «моровой банкет». Им не отказывали. Даже скупердяи-лавочники сыпали франками, как моты. Денег хватило с избытком. С утра шествие славно позавтракало на площади Согласия, под окнами морского министерства, затем отобедало на площади Бастилии, под Июльской колонной; завершить карнавал собирались знатным ужином перед собором Парижской Богоматери.

Казалось, Механизм Времени дал сбой. Мушкетеры, рыцари, вакханки, древние галлы, первобытные люди в шкурах, с дубинами в руках; тоги римлян, туники греков, плащи испанцев, кивера русских гвардейцев, сохранившиеся со времен оккупации – времена и народы слились в единую ликующую массу.

Бурля и пенясь, карнавал растекался по городу.

«Переводчик не имеет права на вольность. Куда это годится? – дописать от себя „Песнь Председателя“ и „Песнь Мэри“, сместить акценты…»

Впервые фон Книгге не понимал: что он здесь делает? Зачем присоединился к карнавалу? Он никогда не любил плебейских развлечений. Альманах, раздражение от импровизации переводчика – все это было ширмой, средством отвлечься от главного: что он забыл на кипящих улицах Парижа?

«Карнавал – словно перевод с оригинала. Страх, переплавленный в оргазм. Слияние эпох, брожение умов, растворение тел… Да, я помню оригинал. Я видел его в моих прозрениях. Лабиринт на острове, в безумной дали веков. И бурая жижа, задающая вопросы. Хуже! – она предлагала ответы. Все царства земные, видимые с ее горы – царства знаний. Она звала совокупиться – если не там, в ее клоаке, то здесь, в моих днях…»

«Я отказался. Стать рабом человеческих помоев? Предоставить себя в распоряжение слизи? Я мог бы служить всадником Апокалипсиса. Но муравьем Апокалипсиса – нет! „Сделаться звеном всемирного телеграфа“, – так говорил Лабиринт, рассчитывая, что я пойму. Да, я понял! Звеном цепи, желающей сковать мир, как беглого каторжника!..»

С балконов кидали цветы и гирлянды. Мальчишки, облепив столбы, вопили изо всех сил, швыряя в небо драные картузы. Из окон высовывались женщины – хорошенькие и мегеры, девицы и старухи, они расточали воздушные поцелуи. Воздух пах серой, камфарой и дымом. Старик в наряде арлекина плясал у витрины скобяного магазина.

Старику рукоплескали двое: Мор и Глад.

Эминента пробил холодный пот. Он вспомнил свое прозрение, сделанное в Онфлёре по заказу генерала Чжоу. Русский мальчишка, незаконнорожденный сопляк, сын князя Гагарина – смешной, нелепый философ… Завиральные идеи. Безумные прожекты. Бред, отдавшийся гулким эхом в Лабиринте грядущего.