Весь Мегрэ. Том 3

Она их одевала, оплачивала им приличную квартиру; они были с ней на дружеской ноге. И вдруг сразу становились ничем.

— Вы могли бы назвать их фамилии?

— Я оставляю эту заботу судебному следователю. Я передал ему список лиц, среди которых есть, конечно, и хорошие парни. Мы никого не обвиняем. Мы говорим только, что есть люди, которые имели основание сердиться на Кристину Жоссе…

— А кто именно?

— Надо, вероятно, поискать среди последних из ее «подопечных».

Мегрэ уже думал об этом. У него с самого начала была мысль навести справки о частной жизни жертвы преступления и о ее окружении.

До сей поры он при этом наталкивался на стену. И здесь опять, так же как и в отношении Комелио, дело шло о классовой принадлежности, почти что о касте.

Кристина Жоссе вращалась в еще более замкнутом мире, чем судебный следователь, среди тех немногих людей, чьи имена постоянно мелькают в газетах — каждый их поступок служит предметом обсуждения, о них публикуют фантастические сплетни, но в действительности широкая публика почти ничего о них не знает.

Мегрэ был еще только инспектором, когда он метко сострил по этому поводу: его шутку часто повторяли новичкам на набережной Орфевр. Когда ему поручили следить за банкиром, которого потом, несколько месяцев спустя, арестовали, он сказал своему начальнику:

— Чтобы понять его образ мыслей, мне следовало бы по утрам есть яйца всмятку и рогалики вместе с финансистами…

Разве у каждого общественного слоя нет своего языка, своих табу, снисходительности к своим?

Когда он спрашивал:

— Что вы думаете о мадам Жосее?

Ему неизменно отвечали:

— О Кристине? Это восхитительная женщина…

Потому что в своем кругу ее почти никогда не называли мадам Жоссе: она была Кристиной.

— Женщина, которая интересуется всем, страстная, влюбленная в жизнь…

— А ее муж?

— Славный малый…

Это говорилось более холодным тоном, и было ясно, что Жоссе, несмотря на свои коммерческие успехи, никогда не был безоговорочно принят теми, с кем общалась его жена.

Его терпели, как терпят жену какого-нибудь знаменитого человека, шептали:

— В конце концов, если он ей нравится…

Комелио наверняка был взбешен. Он, должно быть, еще больше взбесился после того, как прочел газеты. Он провел следствие, которое его удовлетворяло, и уже приближался момент передачи всех материалов в Обвинительную палату."

"А теперь все приходилось начинать сначала. Невозможно было игнорировать обвинения Ленэна, который постарался придать им гласность.

Теперь уже нужно будет допрашивать не консьержек, не шоферов такси, не соседей с улицы Лопер.

Волей-неволей придется иметь дело с новой средой, добиваться доверительных бесед, узнавать имена, составлять список уже известных «подопечных».