Медведица

И как он ее еще не убил?

– Не спрашивай, почему я не ушла раньше. – Ее глаза вдруг наполнились слезами. Господи, как же я не любил женских слез! – Я не могла. Он… Он не позволял мне и шагу ступить без его ведома.

– Значит, он будет искать?"

"Она кивнула и всхлипнула. А мне ничего не оставалось, как подойти к Тае и позволить ей выплакаться, уткнувшись мне в грудь. Я осторожно погладил ее по волосам – она лишь захлюпала носом сильнее, но не дернулась, не отстранилась. Значит, все-таки доверяет, хоть сама и не осознает этого.

Тут же вспомнились слезы другой женщины, которая вот так же прижималась ко мне, пряча лицо у меня на груди, обнимая и прося прощения. Те слезы меня не растрогали, хотя душа обливалась кровью. Нет, не от сочувствия, а от предательства. Предательства я простить не мог.

Это было давно. Почти девять лет назад.

Алина была военкором, ездила по горячим точкам – Сирия, Иран, Осетия, страны Африки. Яркая. Эффектная. Бесстрашная. Не женщина – ураган. Наш роман был длительным, но встречались мы редко: когда мне давали отпуск или когда ей удавалось попасть туда, где мы дислоцировались. Мы собирались пожениться, мечтали о большом доме вот здесь, в сибирской глуши. Я даже начал его перестраивать, когда бывал дома. Дед помогал.

Ей надоело скитаться и хотелось семью; я тоже чувствовал, что пора было заканчивать с войнами. Алина как раз прилетела в Африку, когда я узнал, что умер дед. Я взял отпуск и полетел домой. Мы с ней разминулись. Я даже не знал, что она отправилась в эту командировку. Не должна была. Мы договорились встретиться в Москве.

В Москве, однако, мы не встретились, а вернувшись, я узнал от ребят, что Алину видели в компании нашего командира. Выяснять ничего я не стал – и так все было ясно.

Прошла неделя, мы попали в заварушку, и наш БТР подорвался на мине. Командир погиб, я и еще трое ребят получили ранения. Через две недели Алина приехала ко мне в госпиталь и умоляла простить. Объятия. Слезы. Раскаяние. Эта женщина предала не только меня, но и того человека, с которым мне изменила. Его тело еще не остыло, а она снова «любила» меня. Тогда мне казалось, что из моей души вытравили все чувства. Не осталось ни доверия, ни любви, ни стремлений. Я уволился и вернулся сюда, в Усть-Манскую. Достроил дом, хотя теперь мне некого было в него приводить. Стал охотником. Жил один. Женщин обходил стороной, не считая редких случайных связей в редкие же наезды в Томск.

И жил себе спокойно, почти девять лет жил. Пока на моем пороге не появилась Тая. Тая, которая теперь всхлипывала у меня на плече, вымочив насквозь тонкий свитер. Ее беззащитность и испуганные глаза каждый день выворачивали мою душу наизнанку. Ее слезам я верил.

– 22–– Извини за истерику.