The Мечты. О любви

Под его резкость. Под его нежность. Под его ладонь на своем затылке. И заводилась от того, что слышит его рваное дыхание сверху. Чувствовала сама, как жарко и холодно одновременно от намокшей ткани белья, терлась сделавшимися острыми сосками о его ноги сквозь тоненькую ткань бюстгальтера. И между движений — вверх и вниз — успевала тихонько постанывать, то почти полностью выпуская изо рта его член, то наполняя себя им до предела.

Когда поднимала сумасшедший взгляд, видела его. Как в мареве. Дергающийся от хриплого дыхания кадык. Красивое, сейчас искаженное желанием лицо, разомкнутые губы, щетину, поблескивавшую в электрическом свете. Глаза. Наверное, такие же безумные, как у нее, глаза. И от этого хотела его еще сильнее. А он, доводимый ею до изнеможения, глядя, как она втягивает его в себя, исступленно двигался, не в силах заботиться о том, что ей может быть неприятно или даже больно. Чувствовал, как дрожат ее пальцы, горит тело, прижатое к его ногам, и с хриплыми вздохами упоенно проваливался во влажность ее рта раз за разом, приближая разрядку. Отступило воспоминание о ее солоноватом вкусе на его губах, из ноздрей ушел ее запах, который еще несколько мгновений назад он, словно хищник, снова чувствовал так близко от себя. Осталась лишь острая пульсация члена, обхваченного мягким кольцом Юлиных губ, и дразнящий кончик ее языка, порхающий по головке.

И она принимала его удовольствие, сглатывая горьковато-соленую жидкость и удовлетворенно наблюдая за тем, как он сжимает пальцами обивку дивана и постепенно вытягивается. Принимала все, до последней капли, не вспоминая ни о прежних страхах, ни о немом вопросе — получится ли у нее. В ушах пульсировало почти синхронно с ним. И так же трепыхалось все внутри, пока она продолжала прижиматься к нему. И потом тоже, едва, прикрыв глаза, Юля медленно отстранилась, перевела вес с колен, сев удобнее, и откинула голову на его бедро, пряча свою горячку в блуждающей на губах томной улыбке. Ее губы пахнут им. Она вся пахнет им. Она наполнена им. Она — его. Глупость несусветная вся эта ее независимость. Все ее «сама».

Как никогда не признавала и того, что он — ее. Весь, без остатка. И его поступки были с оглядкой на то, чтобы ей было хорошо. Он всегда позволял ей делать все, что взбредало ей в голову. Даже если ни разу не дождался понимания или согласия.

И негромкого прерывистого шепота: «Бодя… Бодечка… Хороший мой…»

Потом, очень долго, когда она уже спала, а он еще лежал, глядя в потолок, этот же самый шепот продолжал звучать в его голове, отделяя навсегда их маленькое, короткое прошлое от настоящего, в котором Бодю и Юльку уже не отлепить друг от друга.

Проснулась она одна. Отлепленная.