Мажарин

Боль должна чем-то питаться — грызть, выжирать, уничтожать. А в ней ничего уже не осталось…

Приняв душ, обтерлась полотенцем, отжала мокрые волосы и осмотрела себя в большое зеркало. Все тело в отметинах. Грудь, живот и на шее, с одной стороны, тоже яркое пятно.

Он специально это сделал. Просила же без следов, но он постарался, чтобы следы на ее коже остались.

Мажарин, ты зверь… Совсем дурной…

Высушив волосы, перекинула их на одно плечо и заплела в слабую косу, прикрыв ею засос на шее. Спать Марина не собиралась, хотя всю ночь не спала. Есть тоже не хотелось, но что-нибудь впихнуть в себя просто жизненно необходимо, иначе она свалится. Аппетит у нее давно пропал. Все, что могла затолкать в себя за день, это пара бутербродов.

Завернувшись в махровый халат и накинув капюшон на голову, спустилась на кухню. Налив себе крепкого чая, уселась на диване перед телевизором.

— Скажи-ка мне, сестричка, куда триста тысяч дела? — спросил подошедший к ней Егор.

— Которые вчера сняла? — переспросила Марина, не удивляясь. Она давно в курсе, что Егор контролирует ее расходы. Что, куда и когда она потратила.

— Прогуляла. Шмоток купила. А что тебя это так заботит?

— Как что? Ты ж кровиночка моя, роднулечка! — Уселся рядом и похлопал ее по колену. — Переживаю, вдруг что случилось. Люблю ж тебя. По-своему.

— Угу, я тебя тоже.

Чтоб ты сдох. И долго мучился.

— Погуляла, шмоток купила, — повторил он и уставился на Стэльмах пристально.

— Молодец. Хорошо. А чего в трауре тогда?

— Ничего. — Упрямо смотрела в экран телевизора, не видя картинки.

— По Вене соскучилась? — с ехидцей усмехнулся.

Марина внутри вся вздрогнула. Память тут же непрошено подкинула воспоминания о его издевательствах. Эти мысли толкнули руку к сигарете.

Захотелось в очередной раз затуманить голову никотином и ни о чем не думать, ничего не вспоминать. Но карман халата был пуст…

Откинув капюшон, она впервые за время разговора взглянула на Егора красными, воспаленными, уже высохшими от слез глазами.

— Если твой Веня еще раз подойдет ко мне и хоть пальцем меня тронет, я вскроюсь. Я тебе клянусь, я так и сделаю.

— Ты глупости не говори…

Что-то мелькнуло в лице брата, похожее на страх, и Стэльмах обрадовалась:

— Страшно, да? Может, мне себе рожу вот так располосовать? А? — Провела указательным пальцем себе от виска до подбородка. — Вы тогда сразу от меня отстанете. Такая я уж точно не буду никому нужна.

— Ты успокойся, не бесись, — с опаской сказал брат.

— Боишься, что я что-нибудь с собой сделаю? — улыбнулась, как оскалилась. Даже какое-то удовольствие получила от Егоркиного недолгого смятения.

— Давай успокойся. А то правда с катушек слетишь. Отдохни, погуляй. Что я не понимаю, что ли? Молодая же, развлекухи хочется… Давай, оторвись, отдохни.