Марь

Мари очень хотелось думать, что причиной тому стала грязь, а не она сама. Она всегда оправдывала мать и всегда винила себя. Но не на сей раз! На сей раз в маминых словах была просто чудовищная несправедливость!

— По твоей вине едва не утонула твоя младшая сестра, — повторила маменька, — а сама ты превратилась в посмешище, Мария. Посмотри, как ты выглядишь! Это просто позор! Старшая дочь графа Каминского выглядит как оборванка. Если ты надеялась хоть когда-нибудь выйти замуж…

— Я не надеялась!

— …То можешь об этом забыть! — Маменька достала из складок платья флакончик с нюхательной солью, поднесла к лицу, простонала: — Все мои попытки устроить твое будущее, Мария, разбиваются о твою чудовищную глупость и преступное вольнодумство.

Она немного помолчала. Мари тоже молчала, собирала остатки сил, чтобы не расплакаться от обиды. Спорить было бессмысленно, оправдываться тем более.

— Я не желаю видеть тебя вечером за ужином. — Маменька убрала флакон. — Оставайся в своей комнате до моего особого распоряжения.

Она так и сказала: до особого распоряжения. Словно Мари была преступницей, а она — судьей.

— Как скажешь, мама. — Мари сделал шаг к двери.

У двери ее и догнал вопрос маменьки:

— Что ты там видела?

— Где? — Она замерла, но оборачиваться не стала.

— На болоте. Что ты видела необычного?"

"Можно ли считать мертвого мальчика необычным? Нет. Думать нужно не об этом. Думать нужно о том, можно ли рассказывать о таком маменьке. Что она сделает с Мари, если та расскажет правду? Ограничится ли уже вынесенным приговором или придумает что-то новое?

— Ничего! — сказала Мари после секундного замешательства. — Там был туман, и в этом тумане я не видела ровным счетом ничего.

Она обернулась, хоть и обещала себе не оборачиваться, не смотреть на маменьку глазами побитой собаки. Она обернулась, и сердце заныло от боли. Взгляд маменьки, устремленный на нее, был напрочь лишен любви. Сказать по правде, в нем не было вообще никаких чувств. Словно бы на французской оттоманке сидела не живая женщина, а одна из кукол-автоматонов, каких Мари видела в одном из журналов отца.

Позволить себе злые слезы Мари смогла только в ванной. Нянюшка не пожалела кипятка и мыла. Волосы пришлось мыть и ополаскивать несколько раз: Мари чудился в них болотный запах. Нянюшка все это время была рядом, подливала горячую воду, подавала то щетку, то мыло. Мари хотелось бы побыть одной, но спорить с нянюшкой было так же бесполезно, как и с маменькой. Нянюшка никого не боялась и никого не слушалась. Мари казалось, что даже маменька побаивалась эту сухую, вечно ворчащую и вечно недовольную старуху. Что уж говорить про отца? Отец в присутствии Аграфены делался задумчивым и молчаливым, а то и вовсе старался выйти из комнаты.