Марь

 — Малые неизвестно сколько по болоту болтались. Их же родители ищут! Эй, мелюзга… — Он снова сунулся к двери, а Стэф снова преградил ему путь.

— Сейчас все будет, — сказал он и перевел взгляд с Ареса на ребятишек. — Когда, говорите, вы заблудились?

Мальчик вместо ответа разревелся, размазывая по щекам грязь и слезы. Девчушка явно была побойчее. Именно она и ответила Стэфу:

— Мы не знаем. Мы не помним, дяденька.

— А мама ваша где живет?

— Там! — Девчушка неопределенно махнула рукой.

— А номер ее телефона ты знаешь? Мы ей позвоним."

"За его спиной застонал Apec.

— Стэф, ты даешь! Они ж малые! Откуда им знать номер телефона?

Мальчик заплакал еще громче и жалобнее. От его плача разрывалось сердце. Наверное, это такой безусловный рефлекс у всех нормальных взрослых на детский плач. Вот только Стэф не считал себя в полной мере нормальным.

— Нам очень холодно. — Девочка сложила чумазые ладошки в умоляющем жесте. — И мы голодные, дяденьки! Можно нам войти?

— Нет, — сказал Стэф, оттирая плечом Ареса. — Нет! Вы не можете войти! Я вам запрещаю!

Теперь заплакала уже и девчушка. Громко, отчаянно, навзрыд.

— Ну ты и скотина! — прохрипел Apec и попытался оттолкнуть Стэфа от двери.

— Смотри, — сказал Стэф, дулом карабина указывая на порог.

Порог даже не нужно было подсвечивать — вырезанные на нем символы мерцали зеленоватым светом. А ярче всего светилась разделительная черта.

— Это что за хрень? — спросил Apec с недоумением.

— Это защитные ставы.

— От кого? От детей?!

— Дети там тоже есть. — Стэф снова указал стволом карабина на вырезанные на черном дереве фигурки. Фигурки эти светились не так ярко, как разделительная черта, но уж точно ярче остальных.

— И что? Мы теперь будет расстреливать любого ребенка, который окажется перед нашей дверью? Ты нормальный вообще?!

— Любого не будем, — задумчиво ответил Стэф, а потом перевел ствол на детей и спросил: — Так как насчет номера телефона, детишечки?

Детишечки синхронно перестали плакать и так же синхронно сделали шаг к двери. В их движениях больше не было детской наивной неуклюжести. Их движения стали порывистыми и выверенными до миллиметра. Примерно в миллиметре от порога они и остановились. А символы на пороге засветились в два раза ярче.

— Пусти нас в дом, дяденька, — сказала девочка глумливым каким-то тоном, вроде бы по-прежнему детским, но в то же время совершенно не детским голосом.

— И что будет, если я вас пущу? — спросил Стэф, чувствуя, как встают дыбом волосы не только на затылке, но и в бороде.

— Мы покушаем, — ответил ему мальчик таким же глумливым тоном, как у девочки.

— А что вы будете кушать, детишечки?

— Стэф… — прошептал за его спиной Apec. В голосе его больше не было укора и осуждения. Теперь в нем было недоумение и, кажется, легкий испуг.