Мама для чужого сына

Лишь хотелось, чтобы самые близкие меня понимали, но вместо этого, они методично проворачивали невидимый гвоздь в моем сердце – словами, поступками, смешками, взглядами... Потому что им плевать на меня и то, что важно мне...

– Идём в зал переговоров, Джордан, – Хапаев словно почувствовал мое настроение.

Я молча кивнул родителям на прощание и вышел из кабинета. Пусть думают что хотят. Злятся, осуждают.

– Выглядишь хреново. Садись, давай. – Хапаев взмахивает ладонью в сторону выстроенных в ряд стульев. – Любишь ее?

– Люблю. Ты же знаешь. Магомед, не верю я во все это...

– Сука Витька ее запугал, но, пойми, Джо – юридически все против девчонки. Статья на ней посадочная. Как пить дать. – Закатывает глаза он.

– Давай думать, как помочь? Может, взятка? Или... – раздражаюсь я."

"– Или. Даже не думай, Джо. – Хапаев выписывает в воздухе знак решетки. – Поедем в отдел. Включимся в беседу со следователем, общими усилиями придём к решению.

– Хапаев, перестань строить из себя святошу! – не выдерживаю я. – Ты понимаешь, что Лику подставили и знаешь, что делать. Так давай делать! Я не позволю беременной женщине шататься по кабинетам следаков! Даже если это она отправила Мозеру договор. Ольшанский пригрозил отобрать ребёнка, и она...

– Ты прав. Уверен, он надавил на самое больное. – Согласно кивает Магомед. – Расписал в красках, как будет забирать ребёнка из тюремного роддома.

– Поехали. Нет времени рассиживаться. Ты поможешь? – сверлю его взглядом, хотя толку в этом нет никакого – Магомед никогда не выставляет истинные эмоции напоказ.

По пути в следком я перебираю в голове вопросы, что задам ей. Глупость, но даже записываю их в заметки. Репетирую строгий взгляд и сухой тон голоса, что вполне справедливо в сложившейся ситуации – я же ей не верю до конца, однако, стоит нам с Хапаевым войти в кабинет, я рассыпаюсь на осколки перед Ликой... Сбрасываю показную строгость легко и отдаюсь во власть чувств. Я ее люблю и буду защищать. И лишь теперь я с уверенностью могу сказать, чего я точно не стерплю – ее нелюбви. Слабак? Возможно. Подкаблучник, недомужик? В глазах моего папаши – да. Но я следую интуиции и сердцу, чувствуя, что поступаю правильно.

Личке становится плохо. Все-таки допросы и обвинения сделали своё чёрное дело! Слова врачей и ее жалобные стоны сливаются в ужасную мелодию – обреченную и депрессивную. «Воспаление придатков, повышенный тонус...» – я не совсем понимаю, чем это Личке грозит, но выглядит она обессиленной. Лежит на кушетке, слабо сжимая мою кисть, часто дышит и бесперебойно повторяет:

– Я исправила цифры, Джо... Копия электронного письма у следователя. Там фальшивые проценты. Найдите того, кто отправил оригинал – это крот... Ох!

Сейчас мне плевать на цифры, крота и фирму.