Майор и волшебница

Сказал ей:

– Завидую…

– Чему?

– А вот всему этому, – сказал я, показывая вокруг. – Трава, цветочки… Там, откуда я родом, в это время, в апреле, еще случается, снег по колено лежит…

– Ах, вот как! – воскликнула Линда, притворно хмурясь. – Значит, это туда ты меня собираешься увезти? В края, где в апреле лежит снег по колено?

– Ну, во-первых, не каждый же год, – сказал я. – Какая зима выпадет. А во-вторых, я сам из этих мест уехал подростком и с той поры жил исключительно в городах, а они у нас есть и немаленькие. А вот лето у нас часто очень даже жаркое. И весной по лесам столько цветов… Ты таких в жизни не видела.

– Ага. И ты, конечно, собирал букеты девушкам?

– Да нет, – сказал я чистую правду. – Когда я вошел в надлежащий возраст, уже не жил там, где росли лесные цветы, покупать букеты приходилось… Линда, – я заглянул ей в лицо, – так ты поехала бы?

– Не знаю, – тихо сказала она, опустив глаза. – Честное слово, не знаю, Теодор, я еще не вполне привыкла к тому, что происходит, иногда еще боюсь, что проснусь, а ничего этого нет – тебя, мундира русской гвардии, всего остального…

– Все это есть, – сказал я. – И будет. Война, конечно, еще не кончилась, но тебе-то она ничем не грозит, только мне…

– Не смей так говорить! – Линда вскинула на меня сердитые глаза, и в них вновь мерцали золотистые искорки. – И даже думать так не смей! – и продолжила гораздо спокойнее: – Ты доживешь до конца войны, тебя не убьют и даже не ранят. Я не стараюсь тебя приободрить, Теодор, и говорю чистую правду. Я так вижу. Значит, так и будет."

"Я крепко обнял ее, так, чтобы чувствовала: это не сон и я – есть. Не целовал, просто стоял, крепко обняв Линду, прижав к себе, чувствовал, как бьется ее сердце. И был невероятно счастлив – оттого, что она есть, оттого, что ночью мы вновь будем любить друг друга до одурения и полной опустошенности, оттого, что ей следует верить, и я доживу до конца войны, даже не раненый. И в голове вертелся один-единственный вопрос, самый важный сейчас: неужели это и в самом деле моя будущая жена? И мать моих детей?

Линда вдруг резко высвободилась из моих объятий, встала, напряженная, как струна, глядя в сторону передовой, ее лицо стало сосредоточенным, чуточку бледным, а золотистые искорки в больших серых глазах мерцали ярче. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Потом она словно бы расслабилась, золотистые искорки потускнели, лицо приобрело обычный здоровый цвет…

– Что, Линда? – спросил я почему-то шепотом.

Она улыбнулась ничуть не принужденно:

– Мне было очень хорошо, и я расслабилась, почти не смотрела… К нам идут люди, они уже менее чем в километре. Идут со стороны передовой, десять человек, цепочкой…

– Кто? – спросил я уже громче.

– Они не похожи на врагов. От них нет угрозы.