Маг полуночи

Он напился чаю, взглянул на часы и, спохватившись, что к двенадцати приглашен на открытие персональной выставки художника-авангардиста Игоря Хмарыбы, заспешил в Центральный дом художника. Спешка сказалась на способе перемещения маститого очеркиста самым невероятным образом. С почтенного галопа он перескочил на курцгалоп, а оттуда, сообразив, что совсем уж припозднился, махнул резвым казацким наметом к метро.

Выставка Игоря Хмарыбы проходила в одной из частных галереек на территории ЦДХ. Тепло поздоровавшись с художником и поздравив его с несомненным творческим успехом, Басевич бегло осмотрел выставленные работы. Затем съел три бутерброда и выпил два бокала шампанского. После чего спокойно открыл блокнотик и важно пошел вдоль стены, разглядывая картины более подробно и делая краткие заметки. Ради этого его, собственно, и приглашали. Надо было отрабатывать бутерброды и шампанское.

Заметив на одной из картин красную рыбу на блюде, Басевич вздрогнул. Он уже успел забыть об утреннем происшествии, однако теперь это невольное воспоминание заставило его сердце забиться в неизъяснимой тоске. Оно колотилось так, будто грудная клетка давно ему опротивела, стала тесной и тошной, словно сердцу хотелось вырваться и улететь прочь, туда, где в окно пробивался нахально синий и восторженный осколок неба. Разумеется, Басевич, как человек сугубо материалистический, не понял томления своего сердца и объяснил все очень просто: «Ай-ай-ай, стенокардия разыгралась! Сорок восемь лет – самый возраст для инфарктов. Так вот дернет однажды, и все!»

– Ай-ай-ай, милый вы мой! Что с вами? Щеки у вас как бумага! Может, валокординчику? – неожиданно прозвучал рядом вкрадчивый голос.

Басевич обернулся и узрел Вольфа Кактусова, своего врага и конкурента. Скрестив руки на груди, гривастый критик смотрел на него с большой надеждой. По лицу его блуждали злодейские улыбки.

«И не надейся, Иуда! Еще посмотрим, кто на чьем некрологе тридцать баксов заработает!» – подумал Басевич и неожиданно почувствовал себя гораздо лучше. Сердце, поняв, что ему не вырваться, метнулось в последний раз с обреченным усилием и, смирившись, забилось ровно.

– Спасибо, Вольф, не надо. Я просто смотрел и размышлял, нет ли здесь влияния Матисса! Помнишь его красных рыб в стакане? – своим обычным оживленным голосом сказал очеркист.

Басевич не мог видеть своего лица, однако почувствовал, что к его щекам прилил всегдашний румянец, быть может, даже более здоровый, чем прежде. Вольф Кактусов тоже заметил эту перемену. Он потускнел и, буркнув что-то маловразумительное, ретировался.