ЛВ 3 (СИ)

— Сррразу сказал тебе, маг, беда с тобой, беда за тобой, беда над тобой. Ты — беда. И тебе о том ведомо, Агнехран-маг.

Промолчал архимаг, ничего не ответил, но и не ушел — рядом стоял. Молча, но стоял.

И смягчился леший, сказал устало:

— Там, в Гиблом яру, есть то, ради чего последняя ведунья его своим лешим пожертвовала. Что-то, с чем чаща Заповедная не справилась, от того ведунья и отдала почитай сердце свое, половину себя.

— Я… — начал было Агнехран.

Да получил яростное:

— Не лезь!

Уж я с силами собралась, думала вмешаться, но охолонился мой лешенька, да так сказал:

— Того лешего захоронили заживо. Заживо, маг. Что там — мне неведомо. Но скажи мне, Агнехран-убийца ведьм, если хоть что-то, ради чего ты бы Весю убил?

— Нет! — мгновенно ответил охранябушка.

Сразу ответил. Не задумываясь. Не сомневаясь. Искренне ответил. От всей души.

И тогда леший сказал:

— А ведунья Гиблого яра убила. Того кто был для нее важнее жизни. Вот и думай, Агнехран, к чему столь отчаянно стремишься, ради чего взялся ведунье моей помогать, да о какой цели грезишь.

И тут вдруг Агнехраг вопросил:

— О чем ты, леший?

Заскрипел леший, заскрежетал, да и ответил:

— Пустое, маг.

И развернулся, меня унося.

— Леший!!! — от крика архимага-Агнехрана словно деревья содрогнулись. — О чем ты сейчас?

Но леший молча меня в лес уносил, не оборачиваясь.

— Что значит «ради чего взялся ведунье моей помогать»?! Дьявол тебя раздери, леший! Что ты ей наговорил?! Леший!

Но открыл лешинька тропу заповедную, и шагнул на нее, ни на миг не останавливаясь.

— Леший!!!

И крик стих, растворился в пространстве, тихо стало, только деревья шумят.

«Как аспид нашел тебя?» — мысленно лешенька спросил.

«Леся», — теряя сознание, ответила я.

«Ясно» — мрачно произнес леший.

А я в темноту проваливаясь, лишь об одном попросила:

«Блюдце серебряное принеси, да яблочко налив…»

На большее сил не хватило.

***

Ночь…

День…

День…

Ночь…

Боль отступала медленно, но отступала. Кем бы ни был целитель, которому Агнехран поручил перебинтовать меня, но дело он свое знал — не давил гипс, не пережимал, лишь каркасом служил, да поддержкой фиксирующей. От того поворачиваться уж смогла без боли, сидеть жаль пока сложно было, но теперь, когда леший приподнимал, хоть есть могла, от боли сознание не теряла.

А на третий день, когда леший ушел, потянулась к блюдцу серебряному, яблочко наливное по нему пустила, да и прошептала имя одно, то что гнала от себя все эти трое суток:

— Агнехран.

Засияло, засветилось блюдце сразу же, отразило лицо бледное, тревогой искаженное, измененное. Под глазами круги черные, скулы резко выделяются — осунулся весь, волосы кое-как собраны, а на бледных губах улыбка едва заметная, зато облегчения полная.