Дьявол весной (ЛП)

Габриэль никогда не простит этого ублюдка. Он хотел мести. Хотел содрать плоть с трупа мерзавца и использовать скелет вместо огородного пугала. Слегка дрожащими пальцами он обвёл контуры её лица, прикоснулся к милой высокой скуле.

– Что сказал доктор о твоём ухе? Что прописал?

– Во враче не было необходимости."

"Как только до него дошёл смысл сказанного, его затопил новый поток ярости.

– У тебя был разрыв барабанной перепонки. Что, ради бога, ты имеешь в виду, говоря, что доктор был не нужен? – хотя ему удалось сдержаться и не перейти на крик, его тон был далёк от культурного.

Пандора тревожно поёжилась и начала медленно отодвигаться.

Он понимал: последнее, что ей от него сейчас было нужно, это проявление вспыльчивого характера. Подавляя разбушевавшиеся эмоции, Габриэль притянул Пандору обратно к себе, обхватив рукой.

– Нет, не отстраняйся. Расскажи, что случилось.

– Жар прошёл, – сказала она после долгих колебаний, – и... ты должен понимать, что у меня за семья. Если случалось что-то неприятное, они просто игнорировали проблемы и никогда больше их не обсуждали. Особенно, если дело касалось отца и его деяний, когда он приходил в ярость. Через некоторое время никто и не помнил, что произошло на самом деле. История нашей семьи стиралась и переписывалась тысячи раз.

Но игнорирование увечья моего уха не заставило его исчезнуть. Всякий раз, когда я что-то не слышала или спотыкалась, или падала, моя мать очень злилась. Она говорила, что причиной неуклюжести является моя спешность или небрежность. Мама не признавала проблем со слухом. Отказывалась даже это обсуждать, – Пандора остановилась, задумчиво покусывая нижнюю губу. – Я так говорю, будто она ужасный человек, но это не так. Были времена, когда она проявляла ласку и доброту. Нет людей абсолютно плохих или хороших, – она бросила в его сторону взгляд полный ужаса. – О боже, ты же не собираешься меня жалеть?

– Нет, – Габриэль сопереживал ей и был возмущён. Изо всех сил он старался не повышать голос. – Поэтому ты держишь это в секрете? Боишься жалости?

– Поэтому и... потому, что этот позор я бы предпочла не разглашать.

– Это позор не твой. А твоего отца.

– А такое ощущение, что мой. Если бы я не подслушивала, отец бы меня не наказал.

– Ты была ребёнком, – резко сказал он. – То, что он сделал, не было чёртовым наказанием, но жестокостью.

К его удивлению, губы Пандоры изогнулись в намёке на далёкую от раскаяния улыбку, и она стала выглядеть заметно довольной собой.

– Это не остановило меня от подслушивания. Я только научилась ловчее это делать.

Она была такой милой, такой неукротимой, что Габриэля поразило чувство, неведомое ему ранее, будто все крайние степени радости и отчаяния сложились в новую эмоцию, которая угрожала расколоть стены его сердца.