Любовь со вкусом миндаля

 — Я не могу посадить в тюрьму собственную жену!

Он сжал руками виски, надеясь унять звенящую в голове боль, но ничего не выходило, потому что источник его мучений был ниже, там, где раньше было сердце. Ник бросил взгляд на собравшихся мужчин: Патрик потрясенно застыл с телефоном в руках; Майкл Стенли — начальник Шэрен, — который всегда благоволил к умной и талантливой помощнице, ошарашенно опустился на диван и уронил голову на руки. И только Мартин Кингсли полностью контролировал свои эмоции и спокойно смотрел на Ника.

Ник откинулся в кресле. Что они думали об этой ситуации и о нем самом? Жалели? Наверное. Ведь против него шпионила не просто сотрудница. Его продала женщина, любимая, жена. Он кивком указал на дверь, желая избавиться от сочувствующих взглядов и понурых лиц. Он сегодня же уедет из этого проклятого города. Улетит подальше от воспоминаний и от нее. Находиться рядом с Шэрен, всего в нескольких милях, и сдерживать желание задушить в яростных объятиях — выше его сил. Он вернется в Нью-Йорк и забудет ее, забудет, что женат, а адвокаты и суд сделают все остальное.

На осколках разбитой жизни

Солнце медленно скатилось за горизонт, погружая город в осенние сумерки. С оживленной улицы доносились звонкие голоса прохожих, визг тормозов нерадивых водителей, а иногда и вой полицейских сирен. У кого-то залаяла собака, а кто-то не мог унять плачущего младенца. В вечер пятницы город шумел по-особенному, как ни в один другой день недели. Люди спешили домой на семейный ужин, на свидание ко второй половинке, или просто хотели отдохнуть от тяжелых будней за бокалом вина или кружкой пива в дружеской компании. Оставалось только выбрать, где провести вечер.

Сан-Франциско жил и предлагал всем жить вместе с ним, влиться в круговорот следующих одно за другим событий, но иногда жить не хотелось."

"В небольшой квартире на Фелл-стрит, которая всегда казалась уютной и теплой, было холодно и темно. Поднявшийся к вечеру ветер вперемешку с дождливой моросью упорно бился в приоткрытые окна и, находя лазейку, врывался в наполненную сумраком гостиную. Шэрен так и сидела на полу, крепко обхватив руками колени. Громкие рыдания сменились редкими всхлипами, а тело, от заправлявшей в доме промозглости и сырости, сотрясала дрожь. Свежее дыхание осени отчетливо ощущалось в комнате, оседая колючей прохладой на голых руках, но Шэрен этого не чувствовала. Ни слез, холодивших щеки, ни озноба, сковавшего тело, ни боли, терзавшей сердце. Только тишину. Давящую, пустую, страшную.