Эта больная любовь

Ее розовые налитые соски упираются в мягкую ткань топа, и мне приходится сдерживать желание разорвать его посередине, выпустив эти идеальные горсти бархатистой плоти, прижать ее тело к шершавой коре дерева и позволить ему впиться в нежную кожу ее спины, пока я снова прокладываю себе путь между ног. Ненавижу то, что мне нравится все в том, как она выглядит в этот момент. Ненавижу, что желание вытрахать эти слезы из ее души — единственная мысль, проносящаяся у меня в голове. Не сочувствие. Не потребность утешить.

Передо мной сырая, нефильтрованная боль. Боль от осознания того, что ты не тот, кем себя считал. Боль от осознания того, что ты не принадлежишь себе. И никогда не принадлежал. Боль от осознания того, что ты в конечном итоге сам по себе в этом мире лжи, обмана и жестокости.

— Самое время тебе начать говорить, — угрожает она надтреснутым голосом, приближаясь ко мне, пока не упирается клинком мне в шею. — Мне нужны ответы, Эроу. Объясни, что в этом конверте и почему на его внутренней стороне написано мое имя.

Я откидываю голову назад, подставляя ей шею. Она толкает меня в грудь другой рукой, отталкивая к дереву, которое стало ее недавней жертвой."

"— Я начну говорить, — начинаю я, прислоняясь затылком к дереву. — Но только когда ты сотрешь с лица эти бесполезные гребаные слезы и научишься давать сдачи.

Она смотрит на меня, потерянная в своей ненависти, жертва боли. Я вижу, как она ломается под ее тяжестью. Она хочет раствориться в этой земле, сдаться и отпустить. Потерять себя в своих печалях. Но эти угли горят внутри нее. Они не позволяют ей сдаться. Когда она заглатывает свою боль, она только раскаляется докрасна.

— Бросай, — я киваю головой. — Прицелься и попади в пространство над моим правым плечом, и я отвечу на вопрос.

— Ч-что? — она качает головой. — Ты не серьёзно.

— Сожми клинок. Внутренней стороной кончиков пальцев и большим пальцем, — инструктирую я. — Разверни плечи ко мне. Держи запястье крепко, локоть согнут, и сохраняй плавность движений, когда выпускаешь клинок в сторону цели.

— Нет, — быстро говорит она сквозь стиснутые зубы, качая головой. — Нет, я больше не буду играть в твои игры.

— Брось этот гребаный нож, Брайони, — огрызаюсь я, дразня ее. — Брось его, чтобы быть уверенной, что ты получишь ответы, или ты больше ничего не получишь от меня. Я единственный, кто знает твои секреты и готов их раскрыть. Так что делай свой выбор.

Ее ноздри раздуваются, а вторая рука сжимается в кулак у бедра.

— Ты злобный ублюдок.

Я не могу удержаться от ухмылки. Подобные слова — это прелюдия для такого мужчины, как я. Боль от неизбежной правды, скрывающейся за словом «ублюдок», посылает удар в мое нутро, разрывая эмоциональный стержень, посылая кровь к паху.