Хочу тебя любить

Хочешь, завтра всем сдам, что ты над ее фотками сопли гоняешь? А может, чего и похуже, – характерно передергивает рукой воздух, как член при дрочке.

– Пошел ты.

– Пойду. С тобой. Вставай, сказал.

– Съебись. Не отстанешь, по колпаку настучу, – предупреждаю, хватаясь снова за бутылку."

"– Ты едва сидишь, блядь. Настучишь… Ну-ну, давай еще одну, как анестезию. Понял, придется выносить безжизненное тело. Звоню Филе, – тарахтит над ухом, пока я пытаюсь хоть как-то попасть в стопку. Уже со стола на ноги стекает, но я не сдаюсь. – Алло, Филимон. Нужна ваша помощь. Да не бухой я! Я не бухой. Слушай, серьезно. Только гриву не мой, я тебя умоляю. Мы тебя и без макси объёма примем, нет времени на реверансы. Срочно. В клубешник, да. Бойку будем выносить. Сам не допру. В говно он. Еще минута, и совсем ляжет. Жду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Это становится последним, что я запоминаю. Следом долгая, долгая темнота.

***

– Ну и запах от него… Фу-у-у… Несет, как из бочки с брагой!

Первые пару секунд после того, как сознание включается, от звуков женского голоса прихожу в ужас. Я же никого не ебал? Я же не мог? На хрен мне это надо!

– Ты эту бочку где нюхала? Все тебе «фу». Чего прискакала?

Узнавая голос Чары, мысленно с облегчением выдыхаю. Заторможенно догоняю, что дома у него, а разговор с кем-то из сестер. Младшая – самая противная. Точно она.

– Хотела посмотреть, кого ты ночью притащил… Интересно…

Что-то несколько раз раздувается и лопается, словно пузырь жевательной резинки. Глаза не открываю, но кажется, что вижу. Память срабатывает.

– Посмотрела? Давай, мелкая, скройся.

– Скрываюсь, – гундосит девчонка нараспев. – Там, кстати, мама на завтрак звала.

– Через пару минут спустимся.

Дверь хлопает, мелкая зараза совсем не щадит мой котелок. Морщусь и стону от боли, которая разрывает голову на части.

– На тумбочке вода и две таблетки, – реагирует Чара. – Пей, в душ, и завтракать. В этом доме пропускать трапезы нельзя.

– Знаю, – хриплю.

Осторожно сажусь. Приоткрывая веки, сгребаю пилюли. Закидываю в рот и жадно заливаю их водой. Чарушин под руку не лезет, тупых комментариев не отпускает и вчерашнее не поминает. Но даже после душа я себя чувствую так, будто умер и воскрес каким-то несовершенным организмом. С непропорционально большой башкой – ее не держит ослабленное тело. Со слишком длинными тяжелыми руками – их неумолимо тянет к земле, едва не заваливаюсь от этого веса. С полуслепыми воспаленными зенками – они болят и слезятся непрерывно. Со слишком тонкой кожей – ее все раздражает.

– Доброе утро, – приветствую родителей Чары и трех сестер-трещоток, которые не замолкают, даже чтобы ответить мне. Кивают и дальше гудят, как пчелы, блядь.