Любимчик Эпохи

— Неряшев! — Курбатов уткнулся в грудь долговязому сизому хлопчику.

— Я!

— Отступаешь от Протейко два метра и роешь траншею вправо!

— Есть!

— Гринвич! — командир поравнялся с Родионом.

— Я!

— Берешь правее от Неряшева и хуячишь дальше!

— Есть!

— Абдуд… Абудж… Абуджам…

— Абдуджамилов Абдунахазар, — выкрикнул маленький таджик, потерявший надежду на то, что его фамилию воспроизведут грамотно.

— Абдуд Жамилов, — прапорщик осмотрел солдатика сверху вниз, — как тебя мама-то называет?

— Абик, эээ. Абик Абдуджамилов, — дружелюбно разъяснил таджик.

— Ты че, из аула? — усмехнулся Курбатов.

— Так точно, командир, эээ.

— Че, баранов стриг?

— Лечить баран! — пояснил добродушный таджик. — Болеть баран, я лечить, эээ, ветеринар я учить.

— А тут еще один лечитель есть, так? — харкнул в траву прапор. — Кто из вас?

— Я — студент мединститута, — отозвался Родион.

— А в армию нахера пошел? Для вас же, студентиков, военная кафедра. Отъехал на пару месяцев и снова сиди с мамочкой. — Курбатов ковырял его стальными лезвиями зрачков.

— Решил и пошел, — буркнул Родька, — отслужу, вернусь на факультет.

— Ну, эт если тебе мозги тут не отобьют, — усмехнулся командир.

— Пусть попробуют. — Родион изнывал под палящим солнцем.

Прапор сделал шаг навстречу и коротким хуком пробил Родьку под дых. Тот крякнул, согнулся от неожиданности и молниеносно врезал Курбатову в челюсть. Командир отпрянул, сплюнул кровавую слюну и растянул красный рот в улыбке.

— Ниче, студент, зачет. Выроешь пятьдесят метров, посидишь пару суток на гауптвахте, а еще раз высунешься — на три года в дисбат.

— А м-мы п-прыгать когда-нибудь б-будем или т-только т-траншеи рыть? — раздался неуверенный голос сбоку.

— Это кто здесь такой умный? — Прапор был злой и веселый.

— Г-гринвич, — отозвался худой солдат в прилипшей к груди гимнастерке.

— Еще один Гринвич?

— Еще од-дин.

— Родственники?

— Б-братья.

— А тебя че, щуплый, все детство в подвале держали и барабашкой пугали? — Курбатов вразвалку подошел к Илье под гогот сослуживцев.

— Он перенес тяжелую болезнь! — вступился за Илюшу Родион.

— А тебя никто не спрашивает, Гринвич! Я с родственником разговариваю.

С тех пор к Илюше прилипло погонялово «Родственник». Гринвич был один — Родион: тертый, мощный, с железным прессом, негласный любимчик Курбатова, который все время вызывал срочника на чисто мужские разборки вне устава и неизменно получал сдачи.

— Нравишься мне, говнюк! — говорил прапор. — Все смотрим на Гринвича и завидуем! Такую надо иметь подготовку, такой характер! Понял, Абдуд Жамилов — лечитель баранов? Понял, Родственник-заика?

Илюша сжимал зубы. Он ненавидел тот день, когда брата вынудили пойти в военкомат.