Любимая учительница

Но ощущение порока, открытого, незамутненного ничем, никакими мыслями, никакими границами, било сразу наотмашь по нервной системе, через сердце, моментально всасываясь в кровь и распространяясь по венам вплоть до мельчайших капилляров, отчего все тело начинало буквально гореть, сходя с ума от желания. Жестокого желания тут же, самой, прыгнуть на него и вцепиться в плечи, вонзая ногти до крови, потереться о твердое тело, как кошка, мурча, подставляясь, закатывая глаза от бешеного удовольствия.

И неизвестно, что было страшнее: открытый призыв Глеба, призыв, которому нереально противостоять, или этот черный, жуткий порок, из которого, кажется, был соткан Давид. И который поглощал полностью. Даже не касаясь.

Мы молчали. Парни глядели на меня, выжидая. Я — в сторону, в окно, терпя их взгляды, как огненные прикосновения. И собираясь с мыслями.

Атмосфера сгустилась до невозможности, сердце стучало, билось о грудную клетку предупреждающе. Что еще минута, еще полминуты… И будет либо взрыв. Либо остановка.

Тут подошла официантка, и напряжение немного спало.

Парни отвлеклись, заказывая кальян и какие-то напитки, я только плечами пожала, предлагая сделать выбор за себя, и незаметно выдохнула, разжав до этого намертво заклиненные в кулак ладони.

Успокойся. Вот прямо сейчас успокойся, озабоченная дура! Парни просто сидят, просто смотрят… И тут же мерзкий голосок внутри: ""Не просто, не просто, овечка глупая!""

Но я его заткнула.

Опять вдохнула-выдохнула.

И подняла, наконец, взгляд.

Глава 26

— Татьян Викторовна, не волнуйся ты так, — голос Глеба внешне звучал спокойно, дружелюбно. И очень горячо. (Угомонись уже, дура озабоченная! Угомонись!)

— Таня… — Давид не был спокоен, в речи ярко прорезался акцент, — не бойся нас… Мы за тебя… Мы кого угодно…

На этом словарный запас, судя по всему, закончился, потому что Глеб тут же перехватил инициативу:

— Таня, ты пойми, мы должны знать, что ты думаешь… Обо всем… И ты должна знать, что мы думаем…

— И что же вы думаете?

Мой голос звучал тихо и удивительно надломленно, я даже сама испугалась своего тона. Опять мысленно надавала себе по щекам, уговаривая встряхнуться, прийти в себя, собраться. Отключить жар и волнующую апатию, нападающую на меня каждый раз в их присутствии. Вспоминала свое состояние, когда вчера уходила от них с Катей, когда злилась на навязчивость и бешеные жадные взгляды, демаскирующие нас перед каждым, кто мог увидеть.

— Мы думаем… — начал Глеб, потом замялся, придвинувшись внезапно еще ближе, я даже охнула от неожиданности, дрогнула, загорелась еще сильнее, — черт! Татьян Викторовна, а, может, ты сначала? А то боюсь я… Мы боимся дураками выглядеть…

— Не боимся.