Любимая президента

ЕЕ нежные губы прижались к его виску, спустились короткими поцелуями по щеке, и ему стоило огромных усилий воли, чтобы не схватить Марину и не сдавить голодными руками.

Не отпустить туда, наверх, чтобы снова не заледенеть от отчаянной нужды в ней. И Петр не удержался. Схватил за затылок и привлек к себе.

- А я адски боялся сдохнуть там…на площади и больше никогда не увидеть тебя снова.

Зеленые глаза вспыхнули удивлением, загорелись, стали влажными, наполнились болью. Попыталась вырваться, но он не дал.

- Я не люблю тебя, Марина.

Толчок в грудь, и он чуть ли не воет от боли, но не отпускает ее.

- Я не могу любить тебя… это как-то…как-то не для тебя…я истерически тобой болен. Ты знаешь, что такое смертельная болезнь, Маринааа? Знаешь? Знаешь, что такое понять свой диагноз и …сколько нужно времени, чтобы принять его. Принять и не убить ту, из-за кого заболел.

Смотрит ему в глаза, дрожит всем телом.

- Отпусти.

- Не могу. Руки разожму, и пальцы сведёт от боли.

- Я дам обезболивающее.

- Ты…мое обезболивающее.

- ОТПУСТИ МЕНЯ! – закричала, как в панике, и сильно оттолкнула так, что от адской боли потемнело в глазах, и он упал на подушки.

- Ты…ты болен, а я выздоравливаю! Понял?

И бегом по лестнице вверх. А он задыхается и кривит лицо, бьет кулаками по матрасу.

- Принеси мне сына! Я хочу его видеть! Не смей его увозить и моих дочерей! Ты же вернула меня из ада! Слышишь? Зачем?

Он хотел выздороветь и встать на ноги. В ту секунду хотел этого до трясучки во всем теле, до адского скрежета челюстями. Эта беспомощность превратилась для Петра в самую настоящую пытку.  В него вселился дьявол. И этот дьявол был способен на все что угодно. Он хотел стать таким, каким был до этого гребаного покушения. Хотел совершить невозможное. И ни одна мрачная депрессия не заставит его опустить руки. Там наверху его дети, и он не позволит ей их увезти. Особенно с гребаным мусором Мишей. Как только встанет на ноги, Мишу в утиль к такой-то матери.

До этого дня не мог встать, сесть не мог без помощи. А сейчас рывком поднял свое тело и уселся на матрасе. В голове зашумело, загудело. Выдохнул медленно, посчитал до десяти и осторожно встал на четвереньки, потом пополз под стеночкой и, хватаясь за полки, встал на ноги. Их тут же свело судорогой в икрах, и он поморщился от боли, но, закусив губы, прошелся вдоль стены к стулу, на котором висела его одежда.

Натянуть на себя штаны и рубашку заняло время. Сверху издалека доносились голоса. И он хотел наконец-то увидеть…увидеть, кто там говорит и где он находится. Шатаясь, борясь с головокружением и чувствуя нехватку воздуха, добрался до лестницы.

Потому что дошел до грани, дошел до того состояния, когда нет сил молчать, терпеть, нет сил овощем валяться в постели. Он, мать их, не животное в будке.