Лисы (ЛП)

Ночью я не успел его разглядеть. Я улыбаюсь ему в ответ, а он запрокидывает лицо и сонно зевает, показывая ровные белые зубы и розовый язык… и, черт, ему совсем мало лет. Даже если тот человек и не был акулой, я все равно страшно рад, что мальчик не ушел вместе с ним.

Мое тело застыло и ноет, и мы оба так вымокли, что в отяжелевшей одежде плетемся до ресторана Дианы целую вечность.

Ресторан находится в паре улиц от набережной, в крошечном узком здании, зажатом между двумя высокими и большими домами. В окне висит небольшая желто-зеленая вывеска в виде пальмового листа.

Я заглядываю в щель почтового ящика, но внутри темно и безжизненно.

Хотя до девяти Диана не открывается, она часто приходит пораньше, чтобы подготовить продукты. Я надеялся, что она уже здесь. Я вымотан до предела и хочу скинуть с себя раздражающе холодную, сырую одежду. Мне хочется очутиться в своем теплом гнезде и заснуть.

Мальчик, верно, чувствует нечто похожее.

Через дорогу стоит старая деревянная лавка. Я жестом показываю, чтобы мальчик сел, потом достаю блокнот и записываю несколько слов. Трудно сказать, для кого я пишу эту записку – для него или для Дианы. Он наверняка отдаст ее ей, а может и нет, я не знаю. Но она, как только увидит его, должна понять, что он еще слишком маленький, чтобы жить сам по себе – вот, на что я надеюсь по-настоящему. Вложив записку ему в кулак, я показываю на ресторан.

Он хмурится, разглядывая записку.

Когда его рука начинает тянуться к моей, я отшатываюсь. Это просто рефлекс. Я сам себя испугал, я не имел в виду ничего такого. Увидев, каким стало его лицо, я начинаю ненавидеть свои рефлексы еще сильней, чем сегодняшней ночью дождь.

Нерешительно я тянусь к нему и снова касаюсь пальцами его пальцев. Он улыбается.

Мне хочется остаться с ним до прихода Дианы. Но я не могу. Мне уже больно. Почему – я не знаю, но это так.

Я не хотел с ним сближаться, но на несколько часов подпустил его к себе ближе, чем кого бы то ни было за много недель. Что было бессмысленно. Глупо. Уйти с улицы – вот и все, что ему нужно. А мне нужно вернуться в свою нору, закутаться в свои покрывала, заснуть.

Мои ноги подрагивают, когда я встаю.

– Дитрих, – произносит он тихо.

– Дитрих, – повторяет он. Говорит что-то еще, но что – я не понимаю.

На крышах яростно полыхает рассвет. Мои глаза открыты, но я сам далеко. Дитрих сидит, прислонившись ко мне – наверняка снова спит. Время от времени он ворочается и издает короткие, точно вздохи, звуки, отчего мне, вопреки всему, хочется улыбнуться.

Я думаю о Мики, и мне нравится то, как от мыслей о нем ускоряется мое сердце. Я хотел бы остановиться. Мне следует думать о нем в отвлеченных понятиях – ноги, глаза, улыбка, зубы, волосы, – а не позволять своим глупым гормонам еще больше все усложнять. Все и так сложней некуда.