Лисы (ЛП)

Мне кажется, что он готовится произнести что-то важное, но он говорит только:

– Ты когда-нибудь играл на кларнете? – Я качаю головой. – Показать тебе?

Взяв один из футляров рядом с собой, Мики с каким-то благоговением открывает его и начинает собирать сверкающие части инструмента воедино.

Закончив, он протягивает инструмент мне, но я трясу головой.

– Не сломаешь, – говорит он с улыбкой. – Надо приложиться ртом вот сюда и подуть как бы из глубины живота. – Он притрагивается к своему животу, потом поднимает глаза на мой рот.

– Покажи мне, как надо, – прошу я немного натянуто, потому что атмосфера вокруг нас будто превратилась в гигантскую клейкую паутину, и мы оба хотим остаться в ловушке, но мне все равно тревожно.

Его взгляд очень пронзительный, совсем как недавно, когда я лизнул языком его руку. Он приставляет кларнет к губам и делает глубокий вдох. Не знаю, чего именно я ожидал, но точно не взрыва самой быстрой музыки, какую я только слышал.

– Ого, – говорю я, пока в ушах еще звенит музыка. Я не из тех людей, которые восхищаются по любому поводу, но Мики и впрямь умеет играть, прямо по-настоящему хорошо.

– Гершвин, – говорит он, переводя дух. – Меня вечно выгоняли с репетиций за это – за издевательство над прекрасной музыкой.

Но оно не было издевательством. Оно было прекрасно. Я начинаю думать, может в Финиксе Мики играл в этом самом оркестре, и, когда он улыбается, понимаю, что он знает, о чем я подумал.

– В обычном оркестре, – говорит он, пожимая плечом. – Не в МОФ.

Мики никогда не заговаривает о музыке, так что она ему либо неинтересна, либо ее слишком болезненно вспоминать. Сейчас, однако, он не подавлен. В тот раз под «Лондонским глазом» он сказал, что его увлечение – грим, и я не думаю, что он врал.

– Держи. – Он снова передает мне кларнет и устанавливает мои пальцы на трубке. – Дуй вот сюда, – говорит, а потом расправляет ладонь на моем животе.

Думаю, он нацеливался на мою диафрагму, но в итоге его рука оказывается намного ниже.

Я всасываю полный рот воздуха, захлебываюсь, а Мики прикрывает ладонью рот и смеется, словно знает, что должен смутиться, но он вроде как не смущен.

– Извини, – говорит он и, пока я краснею, закусывает губу.

Следующие полчаса Мики учит меня, как вместо музыкального пердежа производить чистый звук. И это чудесно. Я не помню, когда в последний раз кто-то садился со мной и вот так что-то показывал мне, чему-то учил меня. И мне все равно, что мы пропускаем начало концерта. Этот момент куда драгоценнее.

Драгоценно то, как оно раскрывает меня. Я не думаю ни о Дашиэле, ни о Кукольнике, ни об акулах, я не думаю ни о чем, кроме своих рук на инструменте и рта, и устремленного на меня взгляда Мики.

В конце концов, мы проникаем из-за кулис в зрительный зал.