Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Это чувство вызвала не нежность и не ласка: телу ничего не оставалось, кроме как привыкнуть к боли, притупить ее до невозможного искристого удовольствия. Я узнал, что анальный секс прекрасен, если сможешь перетерпеть боль.

Философ Симона Вейль сказала: «Совершенная радость исключает само чувство радости, ведь когда душу наполняет объект, в ней не остается места для „Я“».

Тревор вздымался надо мной, а я бессознательно потянулся рукой назад, захотел дотронуться до себя, убедиться, что я есть, но рука нащупала Тревора, будто, войдя в меня, он стал моим продолжением. Греки считали, что секс — это попытка двух тел, в прошлом разделенных богами, соединиться вновь. Я не знаю, можно ли этому верить, но ощущения были именно такие: будто мы вдвоем, как шахту, разрабатываем одно тело, сливаемся, и вот уже нет ни одного свободного уголка для «Я»."

"Когда минут через десять Тревор задвигался быстрее, кожа покрылась потом, кое-что произошло. Я почувствовал сильный запах, похожий на запах земли, только неприятный. Я сразу понял, что это, и запаниковал. В пылу страсти я даже и не подумал подготовиться, не знал, как это сделать. В порнороликах никогда не показывали, что люди делают до соития. Они просто совокуплялись — быстро, жарко, уверенно и безупречно. Никто не рассказал нам, как правильно делать это. Никто не научил, каково это — зайти так далеко и крепко опозориться.

Мне стало стыдно, я прижался лбом к запястью и оставил голову качаться в этом положении. Тревор замедлился, потом остановился.

Стало тихо.

Над нами между листьями табака порхали мотыльки. Они хотели поживиться зеленью, но из-за остатков пестицидов погибали, как только хоботками касались наживки. Мотыльки сыпались с потолка в предсмертной агонии, жужжали на полу.

— Черт. — Тревор поднялся, на лице недоверие.

Не глядя на него, я машинально сказал:

— Извини.

Головка была покрыта темными пятнами, в свете лампы член пульсировал и опадал. В тот момент я почувствовал себя не просто голым, а вывернутым наизнанку. Мы стали тем, чего больше всего боялись.

Тревор тяжело дышал. Он был тем, кем был — живым воплощением американской мужественности, и я испугался за себя. Я виноват, склонил его к мужеложству, и вся грязь этого акта воплотилась в том, что я не смог сдержать собственное тело.

Он подошел ко мне. Я сел на колени, закрыв лицо, и напрягся.

«Облизывай».

Я вздрогнул.

На лбу у Тревора проступил пот.

Умирающий мотылек спикировал мне на колено. Его окончательная смерть чуть пощекотала мне кожу. Из темноты за амбаром струился ветерок. По дороге за полем ехала машина.

Тревор схватил меня за плечи. Откуда я знал, что он поведет себя именно так?

Я посмотрел на него.

— Вставай, говорю!

— Что? — Я вопросительно посмотрел ему в глаза.

Ослышался.