Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Выполняем эти простые действия не потому, что такие смелые или самоотверженные, а потому, что это так же естественно для нашего вида, как дышать, — поддерживать тело, пока время не оставит его позади.

На ум приходит Марсель Дюшан и его скандальное творение. Художник взял предмет регулярного использования, писсуар, и перевернул вверх дном, тем самым радикально изменив восприятие. Этот арт-объект он назвал «Фонтан», лишил писсуар изначальной идентичности, изменил ее, придав неузнаваемую новую форму.

Ненавижу его за это.

Ненавижу за то, что он доказал: можно изменить назначение предмета, просто перевернув его вверх ногами, посмотрев под другим углом на его название. Это действие выполняется лишь за счет гравитации — той самой силы, которая держит нас на этой планете.

Вообще-то я ненавижу его за то, что он оказался прав.

Потому что с Лан произошло то же самое. Рак перестроил не только ее тело, но и траекторию бытия. Если бабушку перевернуть, она обратится в пыль; даже слово «умирание» совсем не похоже на слово «мертвый». До болезни такая податливость казалась мне прекрасной: предмет или человек, перевернутый вверх ногами, становился чем-то бо́льшим. А теперь эта способность к эволюции, которая когда-то заставила меня гордиться тем, что я желтый гомосексуал, предала меня.

Сидя возле Лан, мыслями я вдруг перенесся к Тревору. Он умер больше полугода назад. Я вспомнил наш первый секс, не тот обычный, когда я держал его член, а настоящий. Это случилось в сентябре, после очередного сезона работы на ферме."

"Урожай развесили по балкам вплоть до стропил, листья сморщились, некогда насыщенный яркий зеленый цвет потускнел до оттенка военной формы. Пришло время разжигать угли, чтобы ускорить процесс заготовки табака. Для этого кто-то из работников должен был остаться в амбаре на ночь и жечь угольные брикеты, сложенные плотными стопками на расстоянии двух-трех метров друг от друга на земляном полу. Тревор попросил меня приехать, когда пришла его очередь дежурить. Вокруг нас горели стопки угля, красное пламя подрагивало всякий раз, когда по полу пробегал сквозняк. Сладковатый запах усиливался, к потолку поднимался жар.

Было за полночь, когда мы оказались на полу, ореол света вокруг масляной лампы отгонял ночную тьму. Тревор склонился ко мне. Я приоткрыл губы, ожидая поцелуя, но он не коснулся их, а спускался ниже, пока не ущипнул зубами кожу внизу моей шеи. Тогда я еще не знал, как глубоко эти зубы вонзятся в тот год, еще не знал жара его тела, его бьющую из всех щелей американскую мужественность; не знал о том, что его папаша имеет обыкновение плакать после трех бутылок дешевого пива, сидя на пороге дома, пока по радио транслируют игру «Пэтриотс», а рядом лежит книга Дина Кунца[55] «Живущий в ночи».